Инферно. Глава седьмая.

«Я только хотела сказать тебе, что рай, казалось, не был моим домом; и у меня разрывалось сердце — так мне хотелось заплакать. Я попросилась обратно на землю; и ангелы рассердились и сбросили меня прямо в заросли вереска на Грозовом Перевале; Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно;»

© Эмили Бронте. Грозовой перевал.

Обломки Чувств. Noize MC, Монеточка

***

Больница Святого Йозефа встретила Беллу едким запахом дезинфицирующих средств — резким, въедающимся в горло, словно персонал пытался выжечь из стен всю жизнь. Полы блестели, холодные и бесчувственные. Посетители больницы блуждали каждый по своим делам. Автоматические двери разъехались со скрипом, и этот звук неприятно отдался в висках. Белла бежала по коридорам, не замечая, как каблуки гулко отбивают шаги по кафелю. Добежав до лифта, она нажала кнопку шестого этажа. Табличка «Отделение интенсивной терапии» встретила ее как предупреждение. — Документы, — устало произнес медбрат за стойкой регистрации, даже не глядя на нее. Руки Беллы дрожали, когда она протягивала удостоверение. Пара коротких вопросов — и ее пропустили. В коридоре у стены сидели Мортиша и Гомес, плечом к плечу. Обычно безупречно прямая спина Мортиши была сгорблена, руки сцеплены в замок так крепко, что побелели пальцы. Гомес смотрел в пол, его глаза были покрасневшими от слез. — Белла… — голос Мортиши с трудом прорвался сквозь сухую хрипоту, лишенный привычной бархатной мягкости. — Ты приехала. — Где она? — спросила Белла и сама удивилась, насколько сухо от волнения прозвучал ее голос. Гомес с усилием поднял взгляд. — Нападение было… — его голос дрожал, он сглотнул, — жестоким. Хайд. Удар, падение, потеря крови… Врачи сделали все, что могли. Из-за приоткрытой двери палаты вышел врач в темно-синем костюме. Его лицо было спокойным, профессионально отстраненным — признак того, что новости будут плохими. — Вы родственники? — спросил он. — Да, — взволнованно ответила Мортиша. — Как моя девочка? — Ее состояние критическое, но на данный момент стабилизированное, — продолжил врач. — У нее тяжелая черепно-мозговая травма, множественные переломы ребер, есть признаки внутреннего кровотечения. Он сделал короткую паузу, словно давая словам времени осесть. — Она подключена к монитору жизненных функций, получает кислородную поддержку, обезболивающие, жидкость и препараты для стабилизации артериального давления. На данный момент ваша дочь находится в медикаментозной коме. — Доктор… она выживет? — голос Гомеса надорвался. — Ближайшие сутки будут решающими. — отстраненно ответил врач. — Вы можете зайти к ней в палату.

***

Палата была погружена в полумрак. Шторы были плотно задвинуты, и лишь холодное свечение экранов освещало пространство. Венсдей лежала неподвижно, как фарфоровая кукла. Тонкие трубки тянулись от ее рук и шеи к аппаратам: капельницы с прозрачной жидкостью, кислородная маска, датчики, прикрепленные к груди и пальцам. Монитор рядом с кроватью негромко пищал, отсчитывая удары сердца. Давление, пульс, уровень кислорода — цифры бежали по экрану, равнодушные к страху тех, кто смотрел на них. Лицо Венсдей было мертвенно-бледным, почти восковым, губы чуть приоткрыты, а кожа покрыта синяками и ссадинами. На шее, плечах и ключицах проступали кровоподтеки, под повязками скрывались глубокие раны от когтей Хайда. Грудная клетка поднималась медленно, неровно, с усилием. Белла остановилась у кровати. — Держись, — прошептала Белла, не зная, слышит ли Венсдей хоть что-то. — Ты слишком упрямая, чтобы умереть. За ее спиной тихо, почти неслышно, всхлипнула Мортиша. Белла осторожно коснулась руки Венсдей и закрыла глаза. Магия жизни потекла по ее венам. Она почувствовала микротрещины — не кости, а сосуды и ткани мозга, отек, давящий изнутри. Сначала — стабилизация. Белла направила поток туда, где было опаснее всего: внутричерепное давление. Монитор едва заметно изменил ритм. Давление выровнялось на несколько единиц. Писк стал ровнее. Белла едва заметно вздрогнула от напряжения. Лоб покрылся холодным потом. Дальше — ребра. Она чувствовала каждое движение диафрагмы, как каждый вдох причиняет Венсдей боль, даже сквозь препараты. Минуты тянулись, Белла аккуратно сращивала кости, медленно, клетку за клеткой. — Этого должно хватить… — выдохнула она, осторожно отпуская руку. Когда Белла убрала руку, в пальцах осталось покалывание, будто их держали в ледяной воде слишком долго. Белла устало пошатнулась, оперлась на край больничной койки, но не отвела взгляда от лица Венсдей. Мортиша сделала шаг вперед. Она посмотрела на дочь — долго, пристально, так, словно пыталась убедиться, что та действительно не ускользает во тьму смерти. Гомес шумно выдохнул. Его плечи, напряженные с самого начала, чуть опустились, в глазах читалась тревога, смешанная с неким облегчением. — Белла… — начал он. — Ты спасла ее, спасибо… Белла наконец обернулась. — Я сделала то, что должна была, — ответила она ровно. — И то, что могла. Мортиша подошла ближе. — Мы у тебя в долгу, — сказала она шепотом. — За Венсдей. За то, что ты не бросила нас в сложной ситуации. За то, что не отвернулась, несмотря ни на что. Гомес кивнул: — Любая просьба, мы ее исполним, — добавил он. Белла на секунду отвела взгляд — к окну, к отражению экранов в стекле. Затем снова посмотрела на них. — Не нужно клятв, — тихо сказала она. — Просто… будьте рядом с ней, когда она проснется. Монитор у изголовья Венсдей пискнул. Белла наклонилась, чтобы проверить показатели, когда что-то мелькнуло за экраном. Белла испуганно отпрыгнула. Из тени за аппаратом медленно показалась рука. Сначала — пальцы. Затем кисть целиком, белесая, с заметными швами. Она осторожно оперлась на край кровати и только затем полностью вышла на свет. Вещь. Сердце Беллы застучало быстрее. Она не знала, что от Айзека могла уцелеть хоть какая-то часть. В голове пронеслось: «Это… реально? Хотя в связи с последними событиями глупо удивляться даже этому.» Вещь замер, увидев Беллу. Пальцы дрогнули. Потом рука приподнялась и робко, очень вежливо помахала. Белла застыла. Мгновение — и в ее груди что-то болезненно сжалось. Не страх. Горечь. Судьба издевалась над ней. — …Здравствуй, — тихо сказала она, почти шепотом, словно боялась спугнуть его. Вещь кивнул. Настолько по-человечески, насколько вообще может кивнуть кисть. Затем Вещь прошел по Венсдей и медленно постучал двумя пальцами по ее груди — осторожно, бережно — и поднял большой палец вверх. — Ты охраняешь ее, — поняла Белла. Белла смотрела на Вещь слишком пристально, все еще не веря своим глазам. — Это… его рука? — спросила она медленно, не отрывая взгляда от кисти. — Айзека? Вещь замер. Пальцы чуть поджались, будто произнесенное имя его обидело. — Как это возможно? — прошептала она. — Почему вы мне ничего о нем не рассказывали? Гомес кашлянул, словно собираясь с силами. — Белла, — начал он осторожно. — Мы… сами не знаем, почему Вещь ожил. Это случилось той ночью. После… всего. Возможно, энергетический выброс. Электричество, магия, смерть — все наложилось одно на другое. Иногда мир… ошибается. Белла медленно повернулась к нему. В ее взгляде не было слез — только опасный холод. — Ошибается?! — голос сорвался. — Вы держали у себя часть моего Айзека. Тридцать. Лет. И ни разу… — она вдохнула, но воздух будто застрял в горле. — ни разу не сочли нужным сказать мне об этом! Вещь дернулся, словно от удара током. Пальцы судорожно сжались, потом разжались. Он медленно отступил на край койки, будто хотел раствориться, исчезнуть обратно в тень — туда, где не нужно оправдываться. — Не смей, — раздражено отрезала Белла, и в этом коротком приказе было больше боли, чем гнева. — Даже не думай. Ты не искал меня все эти годы. Ты не имеешь права сейчас вот так просто… уйти. Вещь замер. Пальцы дрогнули и зависли в воздухе, виноватые. Мортиша шагнула вперед. Ее лицо было еще красным от недавно пролитых слез. — Мы не хотели ранить тебя снова. Белла горько усмехнулась. — Вы решили за меня, Мортиша. Мортиша не отвела взгляда. — Ты отстранилась, — сказала она ровно. — После той ночи ты исчезла. Ты не приехала на нашу свадьбу. Ты не появилась ни на одном семейном событии. Ты отвечала на письма сухо, с задержкой в месяцы. Иногда — не отвечала вовсе. Мы подумали… — она сделала паузу, — что ты хочешь начать жизнь с чистого листа. Без нас. Без него. — Я не начинала новую жизнь, — сказала она хрипло. — Я просто перестала жить. В палате повисла тишина, нарушаемая только ровным писком мониторов. Вещь медленно поднял руку и, неуверенно, будто извиняясь, коснулся края ее рукава. Осторожно — будто боялся, что прикосновение причинит ей боль. Белла вздрогнула и опустила взгляд. — Ты… — голос предательски дрогнул. — Ты все это время был с ними? Вещь кивнул. — А не со мной… — она не договорила. Пальцы Вещи медленно опустились. Он сжался, будто принимая на себя вину, которой не мог до конца понять. Мортиша тихо заговорила: — Мы думали, что так будет милосерднее. — Милосерднее? — Белла повысила голос. — Иногда правда ранит, — сказала она после паузы. — Но я заслуживала узнать эту правду с самого начала. Белла отвернулась, сглатывая горечь. — Вы ошиблись. Белла медленно опустилась на стул, не чувствуя собственных ног. Казалось, силы покинули ее разом. Прошло несколько секунд. Потом она все же подняла голову. — И… — начала она тише, уже без обвинений, — я тоже была не права. Мортиша и Гомес замерли. — Я игнорировала вас, — продолжила Белла, глядя в пол. — Писала через раз. Делала вид, что занята, что мне все равно. Это было… трусостью. Я боялась, что если снова подпущу вас близко, то окончательно сломаюсь. Она сделала глубокий вдох, прижав ладони к лицу. — Простите меня. За молчание. За холод. За то, что исчезла. Гомес шумно выдохнул и провел рукой по лицу, словно только сейчас позволил себе дышать. Мортиша подошла ближе, остановилась напротив Беллы. — Мы все потеряли слишком много, — сказала она мягко. — И каждый из нас выбирал свой способ выжить. Вещь осторожно снова коснулся рукава Беллы — на этот раз увереннее. И Белла не отдернула руку. — Но почему ты… остался у них? Они же… — она зажмурилась, подбирая слова. — Они же убили тебя. Вещь резко постучал пальцами, отвечая языком жестов: АЙЗЕК — НЕ — Я. Я — ТОТ, КТО — БЫЛ — ДО. Белла подняла взгляд. Ей показалось, что воздух в палате стал тяжелее. Вещь не остановился. Его движения стали быстрее, словно он боялся не успеть объяснить все сразу: ГОМЕС — ПОТЕРЯЛ — СИЛУ — ИЗ-ЗА — АЙЗЕКА. Я — ДОЛЖЕН — ИСПРАВИТЬ. Я — ДОЛЖЕН — БЫТЬ — ЛУЧШЕ. Я — ЧАСТЬ СЕМЬИ. Белла с трудом сглотнула. В груди что-то болезненно сжалось. — Ты… остался, чтобы искупить? — тихо спросила она. — Чтобы стать тем, кем он не смог? Вещь медленно кивнул. Мортиша, до этого молчавшая, мягко коснулась локтя Гомеса. — Мы оставим вас наедине, — сказала она спокойно, но в ее голосе слышалась усталость долгих лет. Гомес бросил на Беллу короткий, виноватый взгляд — и позволил увести себя к выходу. Дверь палаты закрылась почти беззвучно. Они остались вдвоем. Белла опустилась ниже, почти на уровень кровати, и посмотрела на Вещь. В ее глазах больше не было обвинений. — Я рада… что ты все это время был не одинок. — прошептала Белла. Пауза. — А моя жизнь… — голос сорвался. — Она такая никчемная. Пустая. Я все это время думала, что осталась одна — и, кажется, именно так и жила. Вещь замер. На мгновение — совершенно неподвижно, будто осмысливая ее слова. Потом мягко коснулся ее ладони — осторожно, почти ласково. Белла истерично рассмеялась. — Ты все такой же галантный, — выдохнула она. — Даже без остального тела. Кисть вдруг легла на ее запястье. Точно так же когда‑то делал Айзек — тепло, уверенно, почти собственнически. У Беллы перехватило дыхание. Она прикрыла глаза, и в груди что‑то болезненно щелкнуло. Ее пальцы сами собой коснулись Вещи, скользнули по костяшкам — осторожно, словно она прикасалась не к плоти, а к воспоминанию, которое могло рассыпаться от неловкого движения. — Ты… — голос снова предал ее. — Ты не должен был остаться. Не должен был жить так — отдельно от тела. И ты не должен… сейчас так меня касаться. Вещь подался ближе — насколько позволял его странный, неполный облик, словно хотел прижаться лбом к ее руке. Его пальцы дрожали. Не механически — а по‑настоящему, как дрожит живое существо. Белла уловила это и замерла. — Ты умеешь чувствовать? — прошептала она. — Ты… умеешь страдать? Кисть медленно, почти осторожно провела пальцами вдоль ее ладони. Кожа вспыхнула легким жаром. Белла сделала глубокий вдох, ощущая неуместное тепло. — Это… неправильно, — сказала она, но почему-то не отняла руку. Вещь поднял палец: «Неважно.» Потом еще один: «Ты здесь.» И третий: «Я тоже.» Белла опустила голову. На глаза навернулись слезы — за последние дни их было слишком много, но сейчас это был другой поток, полный ностальгии, страха и надежды. Ее сердце колотилось, словно отражая ритм, который она когда-то знала. — Айзек… — прошептала она, сжимая пальцы вокруг его. — Если бы ты знал… как все изломано. Вещь отпрянул, пальцы сжались в кулак. Он медленно написал на ее колене: Я НЕ ОН. Я — ЭТО ВСЕГО-ЛИШЬ ВЕЩЬ. Белла ощутила резкий укол боли. «Вещь… Он отрицает себя. Отрицает все, что было между нами,» — пронеслось в голове. Сердце сжалось, будто его кто-то сдавил. Но вместе с этим ощущением приходила нежность — маленькая, почти неуловимая искра. — Нет, — выдохнула она, голос дрожал. — Ты не вещь. Ты… тот, кого я любила. Ты… часть него. Кисть легла на ее ладонь. Пальцы переплелись с ее, как когда-то, будто помнили каждое прикосновение, каждый легкий касающийся взгляд, каждый секретный жест. Белла почувствовала в ладонях тепло, знакомое дыхание, трепет — всё, что когда-то было Айзеком, пробивающееся через оболочку, через металл его сердца, через смерть. — Я знаю, что ты страдаешь… — сказала она тихо, почти шепотом. — Я чувствую это, хоть ты скрываешь свою грусть. Ты думаешь, что отрицая свою личность, будет проще принять новую реальность без тела. Вещь замер. Его пальцы дрожали, но не от страха — от ответа. Он медленно коснулся ее щеки, едва прикоснувшись кончиками пальцев. Сердце Беллы защемило: тепло, слишком человеческое, слишком личное, чтобы быть просто «вещью». — Прости… — выдохнула она, и слезы катились по щекам. — Прости, что оставила тебя. Что не была рядом. Что позволила этому миру забрать тебя… Вещь осторожно сжал ее пальцы в своих. И в этот момент Белла поняла, что даже без тела, даже в этом странном, обрубленном облике, он был тем самым человеком, которого она любила. Тепло, уверенность, собственническая нежность — всё, что когда-то связывало их, вернулось, тихо, словно шепот памяти. Слезы и трепет переплелись в груди Беллы. Она едва дышала, но не от страха. От осознания того, что любовь может быть не только живой, но и вечной, сквозь смерть, сквозь утраты, сквозь странность. — Я не отпущу тебя, — прошептала она. — Ни сейчас, ни когда-либо. И впервые за тридцать лет, сидя напротив того, кто был и не был Айзеком одновременно, Белла почувствовала, что одиночество отступает. Пусть лишь на мгновение, пусть лишь в ладонях и пальцах. Но оно отступает.

***

Белла не сказала им всего. Не Мортише, с ее пронизывающим, слишком понимающим взглядом. Не Гомесу, который чувствовал вину кожей. И уж точно не Вещи. Не сейчас. Потому что если бы она произнесла это вслух — мир стал бы необратимым. Айзек жив. Не так, как должен. Не так, как она мечтала. Он вернулся в своем основном теле — дышащий смертью, одушевленный чужой волей, с пустым голодом вместо сознания. Зомби. Убийца. Существо, бродящее где‑то по лесам Джерико, оставляющее за собой кровь и трупы. Мортиша и Гомес не узнали его из-за разложения. Да и кто мог предположить, что секрет, спрятанный ими тридцать лет назад снова вернется? Белла видела его металлическое сердце в «Уиллоу Хилл», сомнений не оставалось, что это был именно он. Белла знала: это не Айзек, которого она знала. И все же — это был он. Мысль о том, чтобы рассказать Аддамсам, вызывала в ней холод. Они не стали бы ждать. Не стали бы сомневаться. Мортиша назвала бы это актом милосердия. Гомес — необходимым злом. Они бы уничтожили его. А Белла… Белла еще не решила, чего хочет больше. В ее голове зрел план. Отчаянный. Безумный. Опасный настолько, что она не осмеливалась оформлять его в слова. План, за который ее бы возненавидели. Или остановили. И убили бы вместе с ним. «Очеловечить Айзека. Вернуть сознание. Память. Боль. Вину. Восстановить тело, пересадить ему человеческое сердце.» «А если не получится, если он останется лишь оболочкой для насилия… тогда я убью его сама.» С появлением Вещи все стало… сложнее. И — неожиданно — удачнее. Часть Айзека была здесь. Думающая. Чувствующая. Помнящая. Прожившая эти тридцать лет, полная воспоминаний. Это был фрагмент до его грехопадения. До крови. До убийств. Как выразился сам Вещь, «до металлического сердца». Если где‑то и существовал ключ к очеловечиванию Айзека — он был в этом противоречии. В расщепленной душе. В возможности соединить то, что мир разорвал надвое. Белла посмотрела на Вещь — на его осторожные, почти застенчивые движения — и впервые допустила мысль, от которой у нее перехватило дыхание: «Если Айзека еще можно спасти — то только ценой всего остального.» И она была готова заплатить эту цену.