Глава вторая: «Волнение юности».

Обычный февральский день. Очередной выходной. Гарри в преддверии своего дня рождения позвал меня и Мирай прогуляться с ним по озеру за городом. Сказал, что ходит туда каждый год за несколько дней до своего праздника с братом в качестве некоего ритуала. В этом году, с его слов, в обозначенную дату брат был занят, а одному ходить не хотелось, и потому он позвал нас. В своём избранном месте Гарри «вспоминает всё, что происходило с ним за прошедшие триста шестьдесят три дня и делает определённые выводы». А потом просто оставшиеся пару суток веселится, так сказать, без забот, и следом, с наступлением новой цифры в своём возрасте, «становится мудрее». Да, странные у Гарри были причуды. Мы с Мирай не могли отказать ему. Не столько от того, что я был очень уж хорошим другом, сколько от того, что не успели мы среагировать на предложение по смс, как он тут же грустно добавил, что ему отказали уже три друга, включая Адама. На согласие настояла Мирай. Вот мы втроём и поперлись на электричке, не зная куда, за город. Вообще, на мой вопрос о том, почему Гарри выбрал именно определённое место, он ответил: «От этого озера «веет самурайским духом». Оно располагалось рядом с хвойным лесом, на его опушке. И было достаточно обширным. На ветках елей и сосен громоздился снег, нависая поодаль над нами, солнце светило необычайно ярко, вокруг веяло прохладной свежестью. Однако хоть убей, я не понимал, о каком таком «самурайским духе» шла речь. Гарри, дурак эдакий, стоило нам только-только подойти, побежал по озеру, добрался чуть ли не до середины, а потом начал звать нас догонять его. Мы, не торопясь, начали шагать в его сторону, параллельно наблюдая, как этот помешанный на периоде Эдо выплясывает какие-то сомнительные движения с воображаемым оружием. Глядя на это зрелище, хотелось сквозь лёд провалиться, честное слово. Ну и стыдоба. Не прошла и минута, а уже случилось кое-что страшное. Гарри внезапно провалился под лёд. Я сначала окоченел, стоял в оцепенении от непонимания, что же делать, но вдруг Мирай схватила меня за руку и воинственно потащила за собой, в сторону утопающего. Как только мы подоспели к дырке, в которой бултыхался мой друг — и которая из-за этих же бултыханий расширялась, — Мирай приказала мне немедленно ухватить его за что-нибудь. Будь то конечность или одежда. Плевать, главное — схватить. Я послушался и крепко взял Гарри за кусок куртки, а Мирай, в свою очередь, — за плечо. И мы на пару начали тянуть, что было сил. Тянули, тянули, пока таки не вытащили Гарри на ещё целый лёд. Он тотчас же поднялся и побежал прочь, на берег, от греха подальше. Мы хотели было крикнуть, что бежать не нужно, но это было бы бесполезно. Вряд ли бы он нас услышал. Поэтому я и Мирай спокойно направились ему вслед и вскоре настигли его. — Сумасшедший. Псих ненормальный. Полоумный кретин! — вспылив, ругал его я. Мирай молча соглашалась со мной, нахмурено кивая. — Ты, ведь, даже плавать не умеешь… А если бы мы все-таки отказали тебе, и ты бы пришёл сюда один? Что бы было тогда, а? — Про-по-прос-стите. Я-я не хо-отел. Случа-чайно вышло. — Больше мы туда не сунемся, понял? — По-понял! — кивнул он. — Возвращаемся, тебе домой надо. Хотя это уже не поможет. Ты всё равно заболеешь… Надо же было тебе в такую глушь ехать! Я понимаю, почему тебе отказывали все остальные. Будет тебе уроком. — Аг-га… И мы отправились ближайшей электричкой обратно, так и не погуляв нормально. Гарри испортил мне настроение, так что я вообще не возымел желания более гулять в тот день. Мы с Мирай кое-как довели бедного бестолкового до дома, а сами потом распростились в подъезде моего дома. Я извинился перед подругой, она поняла меня, обняла напоследок, и дверь моей квартиры закрылась до следующего дня. Все то время я сидел за компьютером и пытался чем-нибудь занять себя. В глубине души все ещё чувствовал вину за то, что просто взял и послал всех. Жалел о преждевременно завершённой встрече с Мирай. Что же чувствовала она, несмотря на моё извинение? И таким вот образом я прокорпел над воспаленным сознанием около получаса, а затем по неведомой причине отключился до вечера. Проснувшись, осознал, что больше не усну — и потому вознамерился всю ночь напролёт играть в «Shield Art Online» с бессонным Адамом на пару. Получилось это у нас более, чем успешно. В школу мы оба нанесли визит с крайне заметным недосыпом. Тем же днём Мирай позвонила мне из школы и позвала гулять вечером. Я, конечно же, согласился, и вся усталость от игровой ночи чудом прошла. После занятий у меня в запасе была ещё куча времени. Первым делом направился с друзьями в кафе, затем один — в книжный, а в заключение своих планов заглянул к Адаму, чтобы одолжить одну занимательную игру, которой я интересовался ещё с начала февраля. Вернувшись домой к четырём пополудни, приготовил себе ужин, сделал домашку и немного отдохнул, посмотрев пару серий «За гранью» и послушав на старом комбоусилителе от электрогитары «The Offspring» с «Blink-182». Соседи никогда на это не жалуются, ибо я регулирую громкость. Когда же стрелка на часах подошла к шести, я уже стоял возле подъезда Мирай и ждал. Она вышла спустя две минуты. Мы вновь отправились гулять. Казалось бы, обычная прогулка, но почему-то нет моей душе покоя. Сердце сжималось от странного двойственного чувства; кровь и леденела и пылала в одно и тоже время. Я был влюблён. Всё еще сознавал это, но решиться признаться ещё не мог. Каждый раз, глядя в её глаза, мне хотелось взять её за руку и сказать прямо, без единого обиняка: «Я люблю тебя». Что сложного, дурень? Просто возьми и скажи. А не могу. И мне остаётся только корить себя за это, покуда всё-таки не признаюсь. В тот вечер я узнал, когда у Мирай день рождения. Разговор как-то удачно зашёл на эту тему. Она спросила меня, когда этот праздник у меня. Я ответил — пятого апреля. Потом сам задал тот же вопрос. И получил дату — девятое марта. — Так это же совсем скоро, получается… — Да. Через… — Мирай начала считать в уме, — двадцать два дня. Я молча кивнул, задумавшись. Совсем скоро. После прогулки, в тот же день, я начал размышлять над подарком. «Что можно подарить Мирай? Я, ведь, даже толком не знаю, что ей нужно. Хотя, если перебирать, исходя не из «нужно/важно», а из «приятно/мило», то можно попробовать заказать её портрет. А что — в интернете много художников, которые на заказ рисуют. Идея-то неплоха. Правда, не дёшево это, да и вряд ли хватит личных сбережений, однако… когда же родители мне отказывали?». К тому времени мать с отцом по-прежнему находились где-то в отъезде, но у меня всегда была с ними связь. Тем более, я уже знакомил их с Мирай — когда они вернулись из поездки в Южную Дакоту, в конце января. Она им очень понравилась. Да настолько, что они чуть ли не сватали нас во время её визита. В общем, на днях я посмотрел несколько анкет на разных сайтах, пригляделся к самой высоко оцененной и написал творцу. Скинул фото своей возлюбленной, которое сделал относительно недавно, и он, все подсчитав, назвал цену — триста пятьдесят долларов. «Не так уж и много, — думал я. — в моей копилке только двести накоплено, так что родителям ничего не будет стоить одолжить мне еще сто пятьдесят». Я написал им, они с удовольствием согласились помочь и сказали, что, скорее всего, будут уже дома к её дню рождения — можно будет заглянуть в гости. По итогу я получил на карту сто пятьдесят баксов. Чуть позже забежал в банк — дополнил счёт ещё двумя сотнями. Тотчас же возвернулся домой и связался с художником. Тот согласился написать Мирай и, после оплаты, сказал, что как только закончит, скинет фотографию портрета и, если меня всё устроит, отправит его доставкой на дом. «Чудесно, буду ждать!», — набрал я на клавиатуре и ощерился, кажется, как никогда прежде. Оставалось только ждать. Картину я получил первого дня весны. Она была даже шикарней, чем на фото. Ещё бы. Просто изумительно выполненная работа. Если бы мастер не противился, я бы добавил к итоговой сумме ещё сотню. Настолько мне всё понравилось. Портрету было суждено дожидаться девятого числа в моей комнате, завёрнутым в большой эфалиновый пакет. Девятое марта наступило. Это была суббота. Повезло, что выходной. Уже в девятом часу утра я стучался в двери квартиры Прайсов, держа в левой руке заветный подарок. Мать Мирай снова добродушно приняла меня, изрядно удивившись размеру пакета, и позвала дочь. Та прибежала чуть ли не пулей. Она по-настоящему сияла от счастья. Не мудрено — её же день, все-таки. Вручил я ей портрет у неё в комнате. Сначала она шокировалась и лишилась дара речи, а потом сильно обняла меня, со слезами на глазах. Как будто ей никогда не делали подарков. И в её объятиях мне казалось, что сам я был самым счастливым человеком на Земле. После этого Мирай повесила себя любимую над кроватью, а затем позвала меня поехать с ней к бабушке с дедушкой, праздновать день рождения. Разумеется, я согласился — и, разделяя с Мирай и миссис Прайс такси, отправился куда-то за город. Небоскрёбы центральных районов отражались в зеркалах заднего вида, все стремительнее отдаляясь. Постепенно однотипный оттенок городских улиц сменился целой палитрой природных цветов. Путь обещал быть недолгим — всего час езды. Уже где-то на двадцатой минуте взору моему предстали широкие поля риса и ржи, укутанные обильным снегом. Вдали по левую руку виднелись струйки дыма и малюсенькие силуэты людей, по правую — исполинское белое одеяло, залитое лучами раннего весеннего солнца. Местами впереди наблюдался позёмок. Наслаждаться поездкой в безмолвной тишине не позволял дерзкий голос Билли Джо Армстронга по радио. «Too much too soon… — пел он. — Too little and now your coming unglued. Too much too soon... Too late and now it sucks to be you too». На протяжении всей поездки мои уши услаждались совершенно разными мелодиями: от «Green Day» и «Good Charlotte», до «Limb Bizkit» и «Papa Roach». Пока слушал и отбивал ритм на ногах, я заметил одну деталь, связанную с проигрывателем — водитель некогда включил свой плейлист через флешку. И, как я заключил, он, однако, меломан, и определенно имеет вкус в музыке. Мне даже хотелось пожать ему руку в качестве дани уважения, но эта идея быстро исчерпала себя, растворившись в пустынном пейзаже за окном. Не знаю почему, но смотреть на него было занятием в удовольствие. То ли это так от шикарной музыки на фоне, то ли от самой красоты природной… Чёрт его знает. Но я взирал вдаль с интересом. Взирал, покуда не заметил, что мы почти приехали. Об этом мне сообщила Мирай. Она потянула меня за рукав, отвлекая от транса, и указала на небольшой посёлок впереди — дескать, там и живут её бабушка с дедушкой; в одном из самых больших домов, к слову. Такси остановилось возле трехэтажного коттеджа, с большим внутренним двором. Я поразился ему. Никогда прежде не видел вживую подобных, не побоюсь этого слова, особняков, хотя не совру, если скажу, что явно преувеличиваю. Затянувшееся изумление прервала пожилая чета, вышедшая из-за калитки спустя две минуты после приезда. Не теряя времени, они пригласили нас пройти во двор, а с него — сразу в дом. Я с преогромным удовольствием принял приглашение — и в одночасье оказался в ореоле необычайного уюта и какой-то юношеской ностальгии. Сначала мы осмотрели весь первый этаж, где из особенного располагались комната для бильярда и сауна, а затем поднялись на второй, где уже остановились миссис Прайс и бабушка с дедушкой. Мы же с Мирай решили пройти на третий этаж — он полностью принадлежал ей. По сути, там всего три комнаты, одна из которых — ванная, а также выход на обширный балкон. Практически квартира, если ещё добавить кухню. Мне бы так жить… И весь этот этаж, виднелось ещё с лестницы, был залит холодным, но крайне ярким солнечным светом. Бордовая барабанная установка — первое, что бросилось в глаза при заходе в комнату Мирай. Далее — две гитары: электро и акустика; синтезатор на семь октав. И все это выглядело очень дорогим. Я был непременно шокирован увиденным, не успев даже осмотреть комнату полностью. — Никогда бы не подумал, что ты такой разносторонний музыкант… — выдавил я со всё тем же пораженным взглядом. — Ну, я умею играть только на гитаре и чуток на барабанах, а остальное решила собрать для гостей… — пояснила Мирай. — Твоя комната, получается, и гостевая тоже? — Угу, — кивнула она. — У меня их две же. Эта — как бы… для гостей и немного для себя. А другая — моя личная, я там сплю и провожу большую часть времени пребывания здесь. И ещё там выход на балкон есть. Я окинул «гостевую» комнату взглядом ещё раз. Помимо игрового арсенала, тут были ещё один большой телевизор, игровая приставка, огромный, полностью забитый книжный стеллаж подле двухместной кровати. И все это в окружении розовых фламинго на стенах. — Не знал, что твои бабушка и дедушка такие богатые… — Хех, меня они всегда любили. Я приезжаю сюда каждые каникулы, или на праздники типа дня рождения. Тут хорошо, даже лучше, чем в городе. — И правда. Ты тут до завтра останешься? — Да, — сказала она, внимательно рассматривая книжную полку. — Как же давно я не читала, — добавила как бы между прочим. — А что ты последнее читала? — У меня ужасный вкус в литературе, поверь. Я в последнее время читала Рэя Брэдбери и Джона Апдайка. А последняя книга — «Вино из одуванчиков». — Ничего плохого в этих писателях не нахожу. Да и «Вино из одуванчиков» неплоха. Так почему же ужасный? Мирай поникла и погрузилась в раздумья. — Я ещё Лавкрафта читала… — призналась она спустя полминуты. — А он-то почему причастен к рангу «ужасных»? — Язык его сложный, — ответила она. — Подача невозможная. Но мне почему-то понравился его сборник рассказов. И потом, я читала рецензии на многие понравившиеся мне книги… и большинство из них имеет достаточно спорную репутацию. — Так вот оно что, — покивал я для себя. — Ты считаешь, что твой вкус ужасен только потому, что какие-то бездари в интернете оставили недовольные отзывы на твои книжки? Мирай смущенно кивнула. — Ха-ха-ха! К чёрту их всех, милая! Вдруг она дрогнула, но я не придал этому особого значения. — Тебе же нравится — чего лезть читать плохое, когда ты можешь оставить хорошее? Ты же не единственная, кому понравились эти книги. Просто похвали на том же сайте — и всё. Так будет лучше, я думаю. — Ты… прав. Очень-очень прав, — согласилась Мирай, придав своему выражению лица весьма серьезный вид, чуть ли не хмурясь. — Оставлю сегодня вечером! — На что оставишь? Она подумала с секунд десять, а потом выдала: — «Иствикские ведьмы» Апдайка. — Хорошо. Его я не читал, ничего сказать не могу, но доверюсь твоему вкусу. — Можешь взять пару его книг, они есть здесь. — Разрешаешь? Вот уж спасибо, — и я подошёл к книжному стеллажу. Порыскал глазами несколько мгновений — и ухватил «Иствикских ведьм» и «Кролик, беги». — Можешь даже не возвращать, все равно их вряд ли буду перечитывать, — сказала Мирай, взяв в руки барабанные палочки. — Да? Ну, посмотрим. Если мне понравится, так уж и быть, сохраню у себя, раз ты не против, — я уложил книги себе в рюкзак. Мирай тем временем уселась за барабанную установку. — Хочешь посмотреть, как я играю? — вопросила она, выпрямив спину. — Пожалуйста, — ответил я, удобно усевшись на кровать поодаль от установки. Следующие секунд тридцать-шестьдесят обещали быть очень громкими. Так и произошло. Мирай начала резко, без лишних прелюдий. Сделала брейк и перешла в ритм 4/4. Звучало, конечно, оглушающе, мои уши не были к такому готовы, даже при условии, что я знал о чрезмерной шумности установки. Но мне не было некомфортно. Наоборот, я получал удовлетворение, наблюдая за игрой возлюбленной. Хоть и было громко до звона в ушах, однако игра сама по себе цепляла, была практически безупречна. Мирай отбивала ритм с невиданной ранее мной смелостью. И глаза её блистали воинственно, во взгляде читалось бесконечное упорство, с которым она достигла того уровня мастерства, на каком передо мной выплескивала свой безудержный гнев. Именно так. Это было похоже на изливание души. Как будто, после отвратительного дня, она решила рассказать всем, о чем душа болит. Я настолько заворожился бешенной энергетикой Мирай, что не заметил, как она в одночасье прекратила. Она дала мне знать об этом, спустив на землю скромным вопросом: — Ну, как тебе? — Это… это было восхитительно, — сдержанно похвалил я. В ушах, понятное дело, звенело. — Спасибо, — улыбнулась Мирай и затем добавила: — я начала играть на барабанах спонтанно. Мне просто как-то год назад стрельнуло что-то в голову, и я захотела барабаны. Попросила бабушку с дедушкой — они и купили. Сначала заниматься было в радость, но потом трепет перед инструментом исчез, а огонь желания играть угас. Забросила всё где-то на три месяца, отучившись до этого всего один. И как-то потом приехала сюда на каникулах в очень плохом настроении. Мне буквально хотелось рвать и метать все вокруг. Я была зла, хотела плакать — и, конечно, плакала, навзрыд. А потом встала и увидела в соседней комнате установку. Пришла — и сразу пожелала поиграть. Не из-за того, что внезапно загорелась этим или ещё что-то, а потому что алкала выплеснуть все накопленное из себя. Так я начала частенько садиться и постепенно улучшала навык. Улучшала его, успокаивая себя. Правда, здорово? — Честно, я подозревал об этом. Ты во время игры, наверное, не представляешь, как выглядишь со стороны? — Иногда думала, но не так чтобы зацикливалась. Мне, по большому счету, все равно. Меня же здесь никто особо и не видит, хех. — Ну, по тебе было заметно, что ты как будто кричишь. Не просто играешь, а именно кричишь. Зычно так, будто хочешь, чтобы тебя, наконец, услышали. Мирай поначалу ничего не ответила. Она вышла из-за установки и сложила палочки. Потом легла на кровать, растопырив ноги и руки, рядом со мной и глубоко вздохнула. — Наверное, ты прав, Рэй, — наконец изрекла она. — Только вот меня все равно никто не слышит… Я оставил её без ответа на долгую минуту. Собирался с мыслями всё это время. Нестерпимая тишина так и давила на нас. Долго я подбирал нужные слова, но по итогу сказал всего три: — Я тебя услышал. Мирай подняла голову и посмотрела сначала невинно-непонимающим взглядом, а погодя несколько секунд радостно осклабилась, кивнув и ответив: — Да, — но глаза её смотрели прозрачно, и не мне в лицо, а куда-то в пол. Как будто она все еще думала о чем-то. Да и улыбка эта её не сквозила искренностью. Ей, я чувствовал, чего-то не хватало. Однако чего — на сей раз понять не смог. Далее она сыграла мне на акустической гитаре. Сначала какую-то попсу вроде «One Direction» и Кэти Перри. Потом попробовала что-то посерьезнее — и по комнате звонко разносились ноты Тейлор Свифт и Рианны. Затем решила удивить меня чем-то потяжелее, взявшись за электронную гитару. Включила комбик, настроила его и начала отжигать панк-риффы «Ramones». Как Мирай позже призналась, это почти единственное, что она может сыграть из рока. Поэтому после этого гитара перешла мне в руки. Я сам далеко не мастак в роке, но знал пару-тройку классных песен, когда ещё играл на гитаре для себя. Стоило мне ударить единожды по струнам, так сразу через миг по комнате раздалась «I'm Just a Kid» группы «Simple Plan». Следом — спустя секунд двадцать — «Fat Flip» от «Sum-41», а в довершение всего я отыграл соло из «Smells Like Teen Spirit». Мирай моя игра пришлась по душе, и она даже похлопала мне в конце. Было приятно. Вдруг она пригласила меня во вторую комнату — её личную. Я учтиво принял приглашение и прошёл за ней. Вторая комната оказалась куда больше первой. Посередине её стоял камин. Справа от него — небольшой гардероб с несколькими яркими свитерами и футболками в сочетании различных джинс и штанов; слева же — шкаф и телевизор размерами чуть меньше, чем в «гостевой». Кожаный диван украшал и дополнял обои, оформленные в бордовых тонах. Вход на балкон располагался возле большой двухместной кровати. «И куда ей столько?..», — непроизвольно подумал я, пока рассматривал всё. Солнечному свету пробиваться в эту часть этажа было заказано. Шторы, под стать обоям бордовые, не позволяли ему проникнуть внутрь. Они свисали даже с двери и, чтобы выйти на балкон, нужно было сначала их раздвинуть. Так Мирай и поступила, и мы вдвоем выбрались на воздух. Правда, ненадолго, ибо было холодно, что зубы трещали. Как следует надышавшись, наша пара воротилась в теплую обитель Мирай, и взгляд мой устремился в сторону её компьютера, который я почему-то ранее не заметил. Он властно приковал мое внимание, мне, как достопочтенному геймеру с восьмилетним стажем, хотелось непременно испытать его. С позволения возлюбленной, я включил компьютер и уселся за уютный, но довольно маленький стул. Компьютер оказался не самой новой сборки. Все его характеристики были круты ещё в две тысячи десятом, но отнюдь не в две тысячи четырнадцатом. Игр тоже особо не было. Весь список был составлен из «Гитар Хиро», какого-то странного симулятора свиданий и парочки графических новелл. Хоть я когда-то и играл в «Гитар Хиро», уже не помню себя того. Это было около четырёх лет назад. Ну, а если среди новелл нет «Кланнада», «Врат Штейна» или «Цикад», то навряд ли мне будет интересно. Поэтому я с малой толикой фрустрации выключил компьютер и уселся на диван. По прошествии нескольких минут непринужденного диалога, нас с Мирай позвал обедать старческий голос снизу. — Ты у нас друг нашей внучки, как я полагаю, — обратилась ко мне бабушка Мирай во время обеда. — Все верно. Я её… друг. Очень хороший, даже бы сказал, — ответил я, сдавленный неловкостью от чужих родственников. — Не стесняйся, будь как дома. Если Мирай позволила тебе ступить за порог — это о многом говорит. Мы её очень любим и доверяем ей всем сердцем. Поэтому ты можешь расслабиться, Рэй. — Спа… Спасибо, да, — и рука моя полезла в середину стола за сахарницей. Я взял её и положил пару ложек себе в чай, а затем вернул сахарницу на место. — И как тебе у нас? — вдруг одарил меня вопросом дедушка. — Могу сказать, что… Мне б так жить! — Хе-хе. Да уж. Мы уже отработали свое, поэтому продали все предприятия и на старости лет решили осесть где-нибудь рядом с дочерью. Вот так мы и построили этот дом около семи лет назад. «Предприятия?.. А что за предприятия?», — хотел было спросить я, но почему-то язык сплелся. — Ты не из разговорчивых… — подметил дед. — Да не то чтобы, просто… мне и вправду малость неудобно. — Эх… Наоми уже все сказала. Ты можешь расслабиться и чувствовать себя как дома. Мы тебе очень рады, поверь. И мы прекрасно осознаём, что наша внучка счастлива, когда ты рядом. А раз она счастлива, то и мы тоже. Понимаешь? Я вник в эти слова. Мирай счастлива, когда я рядом. Правда ли это? Весь тот разговор она то и дело сидела с лицом-пионом, вторя мне как гостю. Что могло все это означать? А почему я вообще задавался такими вопросами? Все же было и так видно, как на ладони. Чего я себе голову ломаю попусту… Все правильно говорит Рой Прайс. — Понимаю, — кивнул я, и краска с моего лица постепенно начала сходить на нет. Мирай это заметила и тоже постаралась успокоиться. Далее весь обед продолжал идти в своём темпе, покуда не подошёл к концу — и у нас с Мирай снова появилось свободное время. Мы захотели сходить прогуляться по округе. Тепло одевшись, вышли из дома и направились знакомиться с поселком. На улице было пусто. Ни души. Казалось, такое тихое место я наблюдаю впервые в жизни. Снег тяжелым грузом оседал на крышах и в свете солнца ослепительно блестел, словно серебро. Вдох и выдох — и на душе легко. Вдох и выдох — только мы вдвоём. Я да Мирай. Что может быть прекраснее? Сначала мы шли по маленькой тропинке, обволакиваемой морем снега, а затем перешли на основную дорогу, что стискивали минималистичные домики по обе стороны. Долго мы двигались молча. Оба внимали звукам природы, оба всматривались то в пустоту, то в домики, то в голые серые деревья. И на уме у обоих что-то вертелось. Лично у меня — желание раскрыть рот и подбор тем для разговора. И пока язык мой готовился к началу диалога, взгляд то и дело следовал за маленькой фигуркой впереди. «Я влюблён. — повторил я себе. — И что же делать? Когда признаваться?.. Может, день рождения не есть лучший повод?». В конечном итоге, я настиг Мирай и спонтанно промолвил: — Улыбнись-ка, сестра! И сразу же пожалел об этом. В голове тут же начался шторм, безжалостно перемалывавший мозг в кашу. Лицо моё преисполнилось мрака, сам я по какой-то причине начал идти быстрее своей подруги. Обогнал её. Она все ещё была в лёгком удивлении от сказанного мной. А через пару секунд эти ласковые слова так и слетели с её губ, заставив улыбнуться и меня, и её саму: — Я улыбаюсь, братец! Однако мы словно поменялись ролями. На сей раз в моей улыбке не было искренности. Я отчётливо сознавал, что сморозил глупость. И клял себя всеми возможными проклятиями, которые только знал. Но… ничего плохого-то не случилось, так ведь? Мы оба улыбаемся, на лазурном небосводе, как будто бы робкими мазками краски, налеплены пара-тройка облачков, летящих совсем рядом друг с другом, и образующих что-то наподобие губ; ветер не давал о себе знать, да и эта тишина, ласкающая уставшие от городского рокота уши — откровенно говоря, сама Вселенная твердила, что всё просто чудесно. Однако души наши… наши души ярчайшим контрастом выделялись на фоне причудливого великолепия дня. Они были неспокойны, непокорны и как бы пусты. Нельзя было просто взять и умириться. Это было невозможно. Казалось, что, пока мы вместе, это абсолютно нереально. И нас с ней какой-то трансцендентной силой тянуло друг к другу — наши плечи вдруг соприкоснулись. Оба почувствовали робость, но я справился с ней и тут же заговорил: — Как-то тут сегодня тихо, не так ли? — Как бы сказать… тут так постоянно, — с еле заметной ухмылкой сказала она. — Честно говоря, я очень редко бывал в деревнях и в прочих подобных спокойных местах. Для меня тут так непривычно. — У всех городских есть такое чувство. И привыкнуть к нему, порой, бывает непросто, но однозначно приятно. Согласишься? — Пожалуй. Я пока что не привык. — Если поживешь тут с недельку-другую — привыкнешь. Это я тебе гарантирую. — Только вот жить тут неделю как-то не особо хочется. Хотя если жить в доме твоих предков, то я только за. Он и вправду выделяется среди всех остальных здесь. Повезло тебе. — Да уж, спасибо, — каким-то обиженным тоном «поблагодарила» она. — Что такое? — Не люблю, когда говорят «повезло тебе». Это раздражает. — Почему? Факты же. — Чувствую себя потом, как обмякшая вафля. Ну, нельзя так говорить мне. Я себя виноватой ощущаю, что ли. — А это еще почему? — Даже не то чтобы виноватой, а, скорее, виновницей человеческой зависти. — А кто бы не завидовал тебе? — спросил я так, будто изумляюсь с чего-то само собой разумеющегося. — Я лично завидую, но белой завистью. Такой же белой, как этот снег вокруг. И это нормально. — Вот такая «нормальность» в обществе меня и бесит, — раздраженно проговорила Мирай, нахмурив брови. — Ненавижу, честное слово. Не хочу, чтобы мне вообще когда-либо завидовали. — Ну, к сожалению, так не получится. У каждого человека есть тот, кому он будет завидовать. Так или иначе, даже, если он будет отрицать факт зависти, она стопудово будет присутствовать. Кстати, а кому ты завидуешь? Мирай встала. Остановилась посреди дороги, совсем рядом с концом посёлка и разворотом назад. Я посмотрел в её лицо, преисполненное задумчивости, впрочем, больше походящее на выражение глубоко оскорбленного. В веках её на мгновение как будто что-то блеснуло. А спустя миг она потерла глаза рукавами куртки и с дрожащей ужимкой спросила: — Разве мне стоит кому-то завидовать? Разве это вообще правильно?.. Я… не знаю. Правда, не знаю. Рэй, прости! — Мирай совсем стало плохо. Я подошёл к ней ближе и слабо схватил за плечо. Она собралась было расплакаться, но легкая тяжесть моей руки каким-то образом остановила её порыв. Она взглянула на меня таким жалостливым взглядом, какой я не встречал ещё никогда. И следом мгновенно прильнула к моему плечу, а мои руки вновь машинально заковали её в объятия. Мирай не могла сказать ни слова. — Извини за вопрос, — сказал я. — Зависть — это плохая привычка общества. Ты права. Но, увы, поделать с этим мы ничего не можем. И я считаю, что ты… имеешь право на зависть. Мирай прижалась крепче. — Не хочу давить тебя вопросами, но ответь: ты, ведь, завидуешь мне, да? Она потерлась о мое плечо, сообщая, что говорю все верно. — Я даже догадываюсь, в чем именно… Ну, не стоит на этом зацикливаться. Я завидую тебе, ты завидуешь мне, и это совершенно нормально. Пусть наши зависти и отличаются кардинально, но, тем не менее, мы всё ещё вместе, и они никоим образом не влияют на наши отношения. Честно, я не знаю, почему говорю именно это сейчас. Скорее всего, я потерял нить проблемы. Но это уже не важно. Просто успокойся. Вдохни воздуха поглубже… Она так и сделала. Наполнила легкие до отказа — и выдохнула. Спокойствие со временем пришло на её душу, и мы оба мирно отправились обратно в дом. Какая-то неловкость обременила меня. Опять я ощутил себя виноватым в том, что случилось. «И, ведь, точно. Я же действительно виноват. Чёрт!», — и вплоть до двери прогулка наша продолжалась с неловкой тишиной. Тишиной, которая была уже так ненавистна мне, но была так нужна Мирай. Весь день далее проходил сказочным образом. Всё было настолько хорошим, ярким и веселым, что даже не верилось в реальность происходящего. Однако всё было более, чем реально. Я ощущал и впитывал каждую секунду, проходящую мимо на линии времени, и мне не хотелось, чтобы этот восхитительный день заканчивался. Ведь именно в тот день, после прогулки, Мирай была искренна со мной на все сто процентов. И чувство это, когда вы оба искренны друг с другом на полную, — неописуемо потрясно. Радости просто не было предела. Несть числа тем мелочам, что в тот день происходили. Тем мелочам, от которых на душе как-то по-особенному приятно. Будь то случайное соприкосновение, или непроизвольные фразы, наобум вылетающие из наших уст. Обычные, казалось бы, повседневные разговоры в день рождения Мирай возымели непомерную ценность. Я, правда, ценил каждую прожитую секунду. Жаль, однако, никак нельзя было отсрочить скорый приход вечера. Без нескольких минут семь изо рта у меня, как будто вовсе непреднамеренно, вывалились эти неприятные слова: — Ну ладно. Мне пора, — и я встал с дивана. — Уже семь часов. До города ехать час на такси. В половине девятого буду дома. Обязательно отпишу тебе. Мирай тут же встала тоже и невинным голосом спросила: — Стой, ты… ты куда? — А?.. Я домой. Она схватила меня за рукав. Сначала крепко, потом ослабила хватку. — Пожалуйста… не уходи! — промолвила она. — Не уходить? — Да! Всю жизнь все вокруг уходили от меня, постоянно оставляли одну. И ты всегда уходишь под вечер. Даже, ведь, не представляешь, как порой мне бывает одиноко, когда я не гуляю с тобой! Прошу, останься до завтра. А там мы вместе отправимся домой. Пожалуйста… И она посмотрела на меня такими глазами, точно она брошенный котенок. Я не мог ей отказать. Просто не мог. Вряд ли бы это было даже возможно в какой-то другой реальности. Нет. Абсолютно. — Ну… ладно. Останусь, — только и ответил я. — Спасибо! — Мирай порывисто кинулась мне в объятия. Я мирно принял её и почему-то почувствовал себя жертвой какого-то гипноза. — Пустяки. Для этого ведь и нужны… друзья? — последнее слово я буквально выдавил из себя. Оно мне было уже противно по отношению к Мирай. Я был влюблён в неё по уши. Но так же, как и она когда-то не могла раскрыться мне, я не мог раскрыться ей. Ждал чего-то, видимо. Чего-то наподобие того разговора в парке ещё зимой. И сколько же мне нужно было ждать? — Да, — она почему-то грустно улыбнулась и отвела взгляд куда-то в сторону. — И я рада, что у меня есть ты. — Я тоже. Очень рад, — и как бы для успокоения вздохнул. Мать Мирай и её бабушка с дедушкой отреагировали на весть о моей ночевке так, словно ожидали и планировали её. По итогу спать я был приглашён в соседнюю комнату на третьем этаже — в той самой, где барабанная установка, гитара, синтезатор и прочее. Но в ту ночь я долго не мог сомкнуть глаз. Разум все думал над тем, что происходило за день. Я буквально вспоминал каждое событие, тщательно анализируя его. Выстраивал причинно-следственные связи, даже там, где в этом не было никакого смысла. День рождения Мирай выдался поистине особенным. И он точно опечатался в моем сознании как один из лучших дней жизни. Вспоминать все во мраке было занятием довольно-таки отрадным, и на невозможность заснуть я не сетовал. Однако всё же отрубился к двум или трём часам ночи. Только перед этим, в сонном бреду ли, наяву ли, успел различить силуэт своей возлюбленной в бледном лунном свечении, что стоял неподвижно, и как бы чувствовалось, слышалось спокойное дыхание, которое с каждым выдохом все пуще окунало меня в сон. Перед полным отключением я ощутил мягкие, теплые и, безусловно, прелестные губы на своём лбу. На следующее утро я об этом не вспомнил. А правда ли это было?..