Глава третья: «Исчезновение Мирай Прайс».

Прошёл год. Всё это время мы постоянно сближались и в один чудесный момент признались друг другу в любви. Это случилось летом, в июле. Мы, как и всегда, непринуждённо гуляли, и ни с того ни с сего Мирай выплеснула: «Рэй, а я люблю тебя!». Я, конечно же, шокировался, но, сквозь неловкость и некий страх, ответил взаимностью. Так мы и начали встречаться. И была у нас буквально идиллия. Однако в день нашей годовщины, четырнадцатого января две тысячи пятнадцатого года, всё рухнуло в одночасье. Мой сон повторяет только конец того дня, но и не спроста — он является самой важной его частью. Потому что после момента, когда всё обрывается, и я горько пробуждаюсь, дальше происходит прощание. Казалось, одно из сотен, которые у нас уже накопились за все время, но никак не ожидалось, что оно окажется последним. Когда я довёл Мирай до квартиры, она встала в дверном проёме и поблагодарила меня: — Спасибо за день. Мы просто обязаны проводить так время вместе каждый год. — Да, — кивнул я. — И мы обязательно будем. И не только в этот день. Ну, а на сегодня всё. Пока, Мирай, до завтра! — Увидимся! — сказала она, затворила дверь и вскоре исчезла. Навсегда. Я вышел из её дома, улицы окрашивали своим холодным светом бледные фонари, машины и люди сновали туда-сюда под славный природный аккомпанемент вялого снегопада. В воздухе витал ни с чем не сравнимый зимний дух. Совершенно ничего неподозревающий, я направился к себе домой, с улыбкой до ушей. Вернувшись в свою одинокую квартиру, приготовил себе поесть и, после безотрадного сибаритствования наедине с самим собой, с восхитительным настроением закончил день. На следующее утро Мирай не ответила на моё сообщение. Когда я выходил из дома — и на мой звонок. Стало как-то не по себе, но я успокоил себя, заверив, что Мирай, возможно, приболела или уехала по внеплановым обстоятельствам — такое у неё изредка случалось. Только вот даже после школы она по-прежнему как будто игнорировала меня. Проходя мимо парикмахерской при моём доме, я решил заглянуть и спросить у Маргарет Прайс, что к чему. Однако дверь была заперта. То бишь никого не было внутри. Это уже вызвало у меня неслабые сердечные треволнения. Я быстро вернулся домой, сложил рюкзак, переоделся и с пятой космической скоростью направился в квартиру Прайсов. Когда же мне открыли дверь, я поразился залитому ужасом лицу матери Мирай. Стало куда более не по себе. Я спросил: «Что стряслось?». Миссис Прайс ответила тонким дрожащим голосом: «Беда… Мирай пропала». Враз в глазах моих помутнело, и колени дрогнули. — Как это — пропала? — Вот так, — глаза Маргарет были такими красными от слёз, словно она сполоснула их в клюквенном соке. На одной из щёк были размашистые разводы туши. — Вчера вечером была здесь, а наутро и след простыл. Я… не знаю, что делать. Полицию уже вызывала, но в квартире не обнаружили никаких признаков взлома или того же побега… Всё было, как обычно. Мирай будто бы взяла — и растворилась без остатка. Ничего непонятно. Рэй, милый мой, зайдёшь на чай, пожалуйста?.. — Да, конечно, — согласился я. — Разумеется, зайду. Иначе зачем я здесь? — и прошёл за порог. Разулся, снял куртку, шарф, шапку — повесил всё это добро и устремился в зал. Вся квартира после исчезновения Мирай как будто исказилась. Явно потускнели некогда яркие тона. Обои уже не казались живописными, мебель не вызывала чувства уюта, картины и религиозная утварь точно назло держали в напряжении. За окном — серое небо. Я бы даже сказал, серейшее. Именно в тот день мне чудилось, что это небо — самое тоскливое и самое депрессивное из всех, что я когда-либо лицезрел. Мириады зданий сливались с ним, придавая общей картине немыслимую меланхолию. Мельком пролетали какие-то птицы, гвалт автомобилей, фур, мотоциклов и невесть чего ещё нагло давил на воспалённый мозг. На сердце — безумная тревога. Пока Маргарет готовила мне чай, подозреваю, проливая в него свои слезинки, я тупо глядел на серость за окном и не мог ни о чем толком думать. Опять сплошная каша. Как бы я ни напрягал извилины, ничего не выходило. Словно мозг мой стал глаже льда. И от этого, безусловно, становилось больно и хотелось отдать всё, лишь бы снова начать думать. Миссис Прайс воротилась в зал и, подрагивая руками, положила мне на столик свежий чай. Я сделал один скромный глоток и тяжело вздохнул. — Вообще никаких следов? — спросил я у Маргарет. — Никаких. Точно испарилась, — ответила она, прислонившись к двери и скрестив руки. — Странно, — только и сказал я и попытался снова думать. Бесполезно. Вновь ничего не вышло. Я отхлебнул ещё немного чая. Глаза миссис Прайс выглядели даже не помутнёнными. Они, казалось, вообще потеряли свой цвет и были серыми, точь-в-точь как тучи за окном. Конечно, скорее всего, мне так лишь казалось. Но отрицать того, что в этом её траурном взгляде отчётливо отражались мыло и веревка, было невозможно. Настолько она была подавлена и сломлена. — Вообще ничего не пойму! — воскликнул я, закрыв глаза и от головной боли стиснув пальцами виски. — Это просто нереально. Вдруг это всё — сон? Я, может, сплю? Что думаете, миссис Прайс? — Хватит нести ересь, Рэй, — мрачно скинула она. — Всё по-серьёзному дерьмово, — и опять у неё случился порыв. Она, не сказав ни слова, ретировалась куда-то в коридор. Судя по дальнейшим звукам — в ванную. «Точно. Сном этот кошмар оказаться никак не может. — подумал я. И обрадовался. Наконец-то смог нормально выстроить хоть какую-то мысль. — Иначе я бы уже давно проснулся. А таким пыточным и реалистичным сну никогда не бывать. Не то я бы прямо во сне умер от сердечного приступа…». В те минуты, проводимые в унылой обстановке квартиры Прайсов, я чувствовал себя крайне паршиво. Оно и не мудрено, конечно. Однако паршивость эта, точно как и небеса за окном, впервые показалась с такой силой. Я как мог сдерживал себя, чтобы не встать резко и не заорать зычно на весь дом. Чтобы не разбить что-нибудь, и чтобы в состоянии аффекта не покалечить себя. Как мог сдерживался… По итогу я покинул квартиру, оставшись с преотвратительным настроением. Повезло, что ничего не сделал такого. Оказавшись на улице, в попытке сделать несколько глубоких вдохов, я вдруг начал задыхаться. Ни с того ни с сего. Просто из ниоткуда — как будто горло перекрыло. Я камнем пал на колени и схватил себя за горло. Сердце бешено колотилось, ноги словно перестали слушаться. Вот оно — моё первое, настоящее чувство отчаяния. К счастью, то был лишь выверт психики, который быстро прошёл, и меня отпустило. Я встал и, предварительно отключив телефон, направился гулять по округе. С целью проветриться. Но всем нутром я чуял, что ни черта у меня не получится. Это невозможно. Как бы я ни хотел, чтобы все происходящее вдруг обернулось ирреальным сном или ошибкой Вселенной, все было взаправду. И покоя мне не видать теперь никогда. Я так думал и почему-то в это верил. Домой возвернулся довольно поздно, к девяти пополудни. Возвернулся «мертвым» и, не почистив зубы, толком не поев и даже не переодевшись, провалился в беспамятство, нелепо распластавшись на диване в гостиной. Всё дальнейшее время — как в тумане. Я не ходил в школу три или четыре дня. Звонили моей маме, та звонила мне и пришлось соврать, что заболел. Это время я, скрывшись от общества, посвятил разным мыслям и прогулкам. Конечно же, это помогло, но не сильно. В один день я все же решился пойти в школу. И стоило мне там появиться, как на меня сразу вскинулись друзья. «Где ты пропадал, почему не отвечал на звонки и смс?» — вопросы, которые я услышал первыми за дверьми школы. Вразумительного ответа не дал, но смог кое-как отвертеться, сказав, что было очень плохо. И не соврал ведь. В тот же день я случайно расплакался посреди урока. Это случилось внезапно, и все в классе изрядно удивились. Даже я. Мне пришлось на некоторое время выйти в туалет. Умыв как следует лицо, запрокинув после голову и глубоко-преглубоко вздохнув, я вернулся в класс. В продолжение урока часто замечал, что на меня украдкой пялят одноклассники. Это были взгляды, что буквально пихают, трогают, исследуют. Только мне было все равно. И слова, неустанно вылетавшие из уст учителя, также падали передо мной в большинстве своём как пустые звуки. Один вопрос я задал себе тогда: «Зачем пришёл сюда?». Да и на него ответа не нашёл. Так прошло какое-то время. Долгое время. Какое-либо общение с Маргарет Прайс прервалось. Инициатором стал я. Спустя месяц исчезновения Мирай мне просто стало невыносимо разговаривать с ней, потому что в голове постоянно вертелись мысли об утраченной возлюбленной. Я посчитал нужным просто забыть друг друга и не пересекаться. Так будет лучше — сказал я и навсегда покинул парикмахерскую Маргарет. Через полгода она вышла замуж за какого-то богатого прохиндея, а ещё через полгода вскрыла себе вены. Об этом мне сообщили местные, кто ещё хоть немного был в курсе событий некогда хорошего парикмахера. Маргарет никогда не была слабой женщиной, наоборот — я считал её очень смелой, гордой и сильной. Поэтому такие вести меня не на шутку шокировали. Как такая женщина вообще может покончить с собой? Ладно помысел — он выветрится со временем, но чтобы все дошло до реализации… Уму непостижимо. Тем не менее, всего того, что случалось с миссис Прайс после исчезновения Мирай, я не знал. И только посему не мог осуждать её. Мало ли, что её там до лампочки довело. Все-таки, в этом мире не существует человека, которого невозможно довести до крайности. На месте парикмахерской позже открыли небольшой магазин электротехники. Проходя мимо него, время от времени я видел призраков прошлого, отчего становилось зябко. Ежедневная рутина превратилась в нечто такое, на что я просто уже не обращал внимания, делая все на автомате. Утром — подъем, завтрак, умывание; после — школа (а потом институт); далее — дом, прогулки (иногда), ужин; и в завершение всего — убивание времени за компьютером и сон. Всё. И так по кругу каждый день. Частенько я просто садился вечером где-нибудь на кровати или диване и наблюдал в окно за тем, как живёт город, при этом ни единой мысли в голове не пробудив. Бессмысленное, бездушное наблюдение за внешним миром, который для меня в один миг утратил какое-либо значение. Всякий раз, когда я сидел тлеющим бычком на диване в бледном мраке, сердце моё распирало и пронзало болью. Подчас я рыдал, часто навзрыд, и после успокаивался. Оставалась лишь тупая горечь. Сидел я так практически каждую ночь. И долго не мог сомкнуть глаз, ведь сердце-то неутомимо колеблелось… И треволнения эти стали сказываться на мне самом как на личности. Я начал ощущать и отчётливо понимать, что деградирую. Даже при полном усвоении того, что мои тревоги сжигают меня изнутри, ничего не мог с этим поделать. И пытаться что-либо начать было бесполезно. Всё, за что бы я ни брался, окромя учёбы, шло крахом. Только и оставалось, что зубрить ненужные и уже давно утерявшие какой-либо смысл тексты. А душа всё тлела и тлела, с каждым днём сжигая частичку меня, покуда я не начал твердеть. И сердце в какой-то миг начало твердеть стремительно. Всё, что у меня оставалось, — это воспоминания. Яркие, тёплые, важные воспоминания. Однако и те со временем притуплялись. Я просто не знал, как быть дальше. В голове крутилась истина, некогда усвоенная из глубоких книг: невозможно восполнить потерю любимого человека, чем бы и как бы ты ни пытался. И, казалось бы, живи себе дальше, отпусти, в конце концов. Но я не мог… Я буквально был связан с Мирай. И её внезапная пропажа будто бы отправила какую-то весомую часть меня вместе с ней в другой мир, не дав мне об этом знать. А сейчас мне из-за этого мучиться. Невыносимая утрата и боль. Масло в огонь ещё подливал тот факт, что Мирай открыла для меня значение слова «любовь» в том проявлении, которое я мог прочесть только в книгах или увидеть в фильмах. Она прямо-таки сотворила чудо. И этого чуда вдруг не стало. И ведь хуже всего то, что Мирай исчезла без следа. Ни записки, ни следов побега, ничего. Это чувство незавершённости наших отношений также глодало изнутри. Из моих уст очень продолжительное время можно было услышать только два вопроса: «Как?» и «Почему?». Ответы на них я получил только спустя три года. В январе две тысячи восемнадцатого. Тогда я уже окончил старшую школу и поступил в институт, что обещал сделать из меня и мне подобных образцового менеджера. Попал туда совершенно не по интересу, но мне было плевать. Как я и говорил, стоило Мирай исчезнуть, как жить стало похер. С какого-то момента всерьёз начал думать, что отпустил всё и начал жить, как полагается, но нет. То был наивный самообман, чтобы хоть как-то утешить себя после длительного гниения. На самом деле никаких изменений не было. Даже друзей не прибавилось. Наоборот — Гарри переехал в Миннесоту с целью покорить штат в рамках боевых искусств, начав игнорировать, а Адам вовсю повяз в пучине кибер-спорта и звонил и писал только пару раз в году. И всё это после выпускного, на котором мы хорошенько оторвались, благодаря пина-коладе и вину, а также пообещали, что не забудем друг друга и будем продолжать общение и дальше, а-ля «вместе до гроба». Ну-ну, продолжили. Жизнь, как оказалось, строго проставила срок годности «вечной дружбы». К чёрту такое «продолжение»!.. Родители съехали ещё весной две тысячи семнадцатого года. Квартиру оставили мне, а сами скрылись в Калифорнии — под предлогом «ты же уже взрослый!». Благо, первое время они еще оплачивали моё проживание, месяцев эдак четыре, а потом пришлось устроиться на подработку в местном кото-кафе. Я раздавал листовки с приглашением посетить один-другой релаксирующий сеанс, стоял за кассой и принимал оплату, а во время перерывов играл с котиками в специальной комнате, пытаясь расслабиться. Получалось недурно, но платили так себе. Хотя на квартплату хватало, поэтому я остался там довольно надолго. Пока родители не прислали мне на день рождения чек на десять тысяч долларов. Подарок был неожиданным, но крайне приятным. Работу я бросил, однако по котам ещё некоторое время скучал. К слову, родители после переезда ни словом не обмолвились, откуда у них такой сильный приток денег. Это вызывало некие подозрения, но вскоре и те пропали, как и любые другие в не самый красочный мой период жизни. Как-то само по себе сталось так, что я начал интересоваться литературой. Я, конечно, и до этого любил читать, но в какой-то момент просто начал делать это запоем. Даже жанр особо не выбирал, просто читал все, что под руку попадется: Фицджеральд, Лондон, Стейнбек, Конрад, По, Гинзберг, Брэдбери, Ирвинг, Ремарк, Камю, Гëте, Мураками, Огай, Дадзай, Достоевский, — любую литературу. Даже мангу и ранобэ, по своей привычке отаку. Многое из прочитанного оседало в памяти, словно первое аккуратное приземление лепестка сакуры мне на одежду. Правда, надолго он там не остался, однако подсознательно я обрадовался, когда впервые испытал такое, и запомнил это событие надолго (еще в четырнадцать мне посчастливилось слетать с родителями на их отпуск в весеннюю Японию, как раз в период ханами). В общем, литература для меня стала весьма ценным искусством. Еще более ценным, чем до пропажи Мирай. В ней я искал спасение, убежище от потускневшего внешнего мира и не только. Январь, пятнадцатое. Свежим зимним утром я, как и обычно, бесстрастно направлялся на автобусную остановку, чтобы добраться до института. В наушниках Джейк Шерер запевал «Heart With Your Name On It», и мне казалось, что в его голосе есть отзвук и моего. Вдруг на мгновение я увидел на проезжающем автобусе надпись, абсолютно не обозначающую пункты назначения: «Жди меня, когда небо окрасится в розовый». И почему-то тут же мне в голову ударили воспоминания. По сути, тот же сон, который я наблюдаю уже почти три года. Снова стало грустно. О, как мне показалось, глюке с автобусом я позабыл быстро и начал корить себя за то, что всё ещё не могу отпустить Мирай. Казалось бы, что ещё нужно? В парк я не приходил с того момента, с миссис Прайс прекратил общение еще в первый год, с головой ушёл в литературу, вероятность чего когда-то и представить было сложно, дабы просто отвлечься и забыть. Забить сознание другими сюжетами, чтобы на собственный не хватило места в памяти. Но почему-то Мирай всё продолжала время от времени всплывать в моём мозгу. И почему — одному Богу известно. Действительно, ведь, моё «сердце — с её именем на нём». В понуром настроении дойдя до остановки, я спокойно сел в автобус и поехал в сторону института. День не предвещал чего-то особенного, уж тем более какого-то чуда, однако… После занятий мне позвонил Адам и сообщил, что на днях у него и его команды состоится кибер-турнир по шутеру с командой из Канады. Он сказал, что, в случае победы, хотел бы отметить её непосредственно со мной. На мой вопрос «Почему именно сейчас?» он не ответил. Просто попросил у меня пожелания удачи и успеха, а после того, как я все пожелал, сбросил трубку. «Как же вы быстро живете, друзья мои…», — спало с моих губ. Через минут десять я уже проходил через мост, размышляя о течении жизни. «У всех свои завалы, свои успехи и провалы, одним словом — жизнь в самом разгаре. У меня же все остановилось в одной точке, и жизнь моя, кажется, движется со скоростью пять сантиметров в секунду и совершенно не собирается нагонять друзей. М-да уж…». Гулял я очень долго — как и всегда, пока не стемнеет, до гудения в ногах от усталости. За тот день остановился в одном ресторанчике — там перекусывал и читал книгу, — а после него дремал в местном кото-кафе, где некогда работал. Затем незаметно наступил вечер. Роковой вечер. На пурпурно-розовом небосклоне всё ярче светила бледная луна, покуда пылающее алое солнце всё более скрывалось за горизонтом. Снежный покров вокруг казался лиловатым, и в его умиротворенном мерцании, казалось, было что-то таинственное, ведомое лишь мне. Вдыхая и выдыхая на ходу морозный воздух, копаясь в своей голове на пути домой, я не заметил, как внезапно очутился в парке, в котором не был уже очень давно. Место это, воздух, погода и время показались мне на мгновение нереальными. Я вдохнул как можно глубже, и выдохнул. Затем ощутил, как ветерок легонько моросит лицо. Ощутил холод и запах, которые сразу пробудили целый ворох воспоминаний. Я тут же понял, насколько всё совпадает с тем днём, когда мы с Мирай справляли нашу годовщину. То же время суток, та же температура, то же небо и почти пустой парк. Один в один. Только без Мирай. Опять стало горестно. Уже порядком осточертевший сон снова всплыл в памяти едким кошмаром. От вновь вспыхнувшего огня внутри, я закрыл глаза и на секунду затаил дыхание. Следом — вдох, выдох. Вдох. Выдох. Еще раз. И ещё. Вроде, стало легче. Открыл глаза, передо мной — ни души. Та малая часть людей, которая ещё наполняла парк, будто бы испарилась. Я огляделся, посмотрел на небо и на миг подумал, что время остановилось, а пространство исказилось. Опустив взгляд, я тотчас же вцепился им в чудака, стоящего возле того самого дерева, наряженного в гирлянды. Насторожился, пригляделся — и по телу заскользили мурашки. То был вовсе не человек. Это было какое-то метафизическое существо, будто сотканное из воздуха, похожее на мужчину, в тёмно-пурпурном плаще, с ярко-серыми глазами, источающими чисто белесый свет. Оно взывало меня к себе: — Рэймонд Хэмфри, — услышал я низкий голос, внушавший только тревожный трепет. Я глупо указал пальцем на себя, как бы уточняя, с опаской глядя прямо на это существо. Оно медленно кивнуло и подошло ближе. — Ч-чего тебе надо? — спросил я. — Кто ты такой? — Это не важно, — ответило нечто. — Я знаю, кто ты такой, и что хочешь покончить со всем этим. В горле сразу же образовался огромный ком, проглотить который не считалось возможным. На лбу выступили капельки пота, и я машинально снял шапку. Отросшие волосы тут же начали плавно колыхаться на ветру. «Откуда он… знает?», — озадачился я, с трудом преодолевая оторопь. — Понятия не имею, о чём ты, — только и донеслось из моих уст. — Все твои чувства, эмоции, переживания, тайны и прочее — всё это известно мне. Сейчас мы с тобой абсолютно одни. Я ещё раз испуганно огляделся, и нервы стали стремительно сдавать. В моём учащённом дыхании не было ничего хорошего. И то существо это сознавало. — Зачем это всё? Я сплю? — Отнюдь. Всё взаправду. Как и исчезновение Мирай Прайс три года назад. Обстановка накалялась. У меня появлялось всё больше вопросов, высказать которые мой заплётшийся от страха язык не мог. — Полагаю, ты и до сих пор веришь в то, что просто живешь в кошмаре, и хочешь поскорее проснуться, но увы, не получится, — существо говорило ровно и чётко, словно диктор. — Ты мне так и не ответил. Зачем пришёл ко мне? — За просьбой, — вдруг обронил он. — А?.. — не понял я. — Сейчас объясню, — и рассказ начался. — Мирай Прайс обладала Дневником, который без левой мысли считала совершенно обыкновенным. Однако она не знала, какой силой владела всё то время. И просто записывала туда, что вздумается. Если тебе интересно, как она исчезла из твоей жизни, то вот ответ: однажды она поинтересовалась у Дневника: «А что бы было, если бы Мирай Прайс исчезла из этого мира? Как бы дальше жили мама, папа и Рэй? Мне бы хотелось просто стать их призрачным наблюдателем на какой-то период, посмотреть на то, как они бы справлялись без меня. Особенно папа. Он ведь настолько сильно меня любит, что свалил от нас из-за какой-то ерунды. Хоть я его уже и не люблю, он всегда твердил, что любит. Хотелось бы это проверить». Это её желание, как ты понял, исполнилось с наступлением следующего дня. Не буду вдаваться в подробности её подростковых сдвигов и глупых решений, но только она виновата в том, что покинула этот бренный мир. Дневник так и остался лежать у неё в квартире, но она его тщательно прятала, поэтому никто его до сих пор не нашёл. Да даже сумей кто-нибудь найти, какой от него ему толк? И к тому же, она являлась первой и последней владелицей Дневника. Никто иной не может записывать туда свои желания, потому что от них не будет никакого проку. Только Мирай Прайс обладала такой силой. И вот, в один момент её не стало. Но она не исчезла из реальности совсем. Как и написала, стала призрачным наблюдателем. И до сих пор им является. Более того, могу тебя заверить, она прямо сейчас стоит за твоей спиной, — глаза существа блеснули озорно, под стать такой же ухмылке. Я обернулся и не мог поверить происходящему — там стояла Мирай с красным от слёз лицом, и, виделось, она не могла пошевелиться. Как и я. Стоило мне попытаться сделать шаг, ничего не происходило. Внутренне я всем сердцем желал рвануть к Мирай и прижать её крепко к груди, но ноги просто не слушались. Они как будто бы были отделены от моего тела. А в глазах моей любимой — вселенская тревога… Вся та глубочайшая неописуемая боль, которая преследовала её на протяжении всего призрачного существования, словно по щелчку передалась и мне. Три года. Три чёртовых года она следила за нашими мучениями! Каждая солёная капелька из-под наших век падала опаснейшим ядом на её эфирное сердечко. Боюсь представить, что же она испытала, узрев гибель матери… она не могла ничего сделать — пришлось только смотреть. За каждым из своих близких, в мгновение утративших одну из самых главных причин жить. И осознание этого безумного ужаса разрывало меня на части. — Что за чертовщина?! — возопил я. — Кто ты такой, мать твою! — Не думай, что я какое-то божество, — ответило нечто. — Я, правда, имею власть над пространством и временем, но до Бога, поверь, мне очень далеко. — И что же творится? Это всё наяву? Почему я не могу двигаться? — все эти вопросы кипящей струей вылетели из моего рта прямо в тёмного мудвина. — Границы между реальностью и вымыслом всегда размыты. Возможно, их и вовсе нет. Но девчушка — та самая Мирай, которую ты знал всё время. Она больше не может контактировать с этим миром… Но ты-то можешь, — как бы с вызовом проговорил он. — Что?.. — Суть в том, что совсем недавно я начал ощущать невероятно сильные пульсации в той области, где живёшь ты. Пульсации эти были похожи на землетрясение, много мощнее, чем сильнейшие в Японии. Как ты мог догадаться, они исходили от Дневника, из квартиры Мирай Прайс. Эту тряску можем чувствовать только я, как его создатель, и Мирай, как его обладательница. Дневник не может долго жить без записей. Его надо кому-то заполнять. И тебе крайне повезло. Именно у тебя есть возможность вернуть Мирай в этот мир. Всё, что тебе нужно, — просто уничтожить этот Дневник. И всё вернётся на круги своя, потому что все её записи сотрутся, будто бы их никогда и не было. — Если ты создатель, то почему сам не уничтожишь Дневник? — мигом вопросил я. — Взаимодействовать с этим миром мне запрещено. Грубо говоря, я призрак, которому просто нельзя материализовываться здесь. Есть существа намного сильнее и могущественнее меня. Правила писаны ими, и нарушение их строго возбраняется. — А почему тогда ты сослал сюда Дневник? Кто давал тебе такое право? — В правилах не начертано, что нельзя ссылать в иные миры свои предметы. Так получается, что не я изменяю мир, а Мирай — своими записями. — Тогда главный вопрос — для чего ты сослал сюда этот Дневник? — Люди любят придумывать смысл любым своим действиям. Вероятно, и у этого есть своё значение. Однако корни его кроются там, где вас и в помине нет. Наверное, вы бы назвали это «экзистенциальной проблемой». Только сейчас главная проблема висит перед твоим носом и в твоих же интересах решить её как можно быстрее. Я поник головой и задумался над его словами. — Что же получается… если я порву или сожгу этот чёртов Дневник, то снова буду с Мирай, как раньше? — Да, — твёрдо ответило нечто. — Просто уничтожь этот Дневник, пока он не уничтожил мир. — А? — Если Дневник остаётся без записей слишком долго, то начинает издавать пульсации, которые в конечном итоге достанут до вашего мира. Он станет таким же реальным, как землетрясения. И тогда не так уж много останется до полного разрушения земной коры. — Что-то типа бомбы? — Не совсем. Дневник не взорвётся в конечном счёте, просто он является источником этих пульсаций, с каждым днём становящихся всё сильнее и сильнее. Ну так что, ты разберёшься с ним? Почему-то я сразу поверил ему. Ещё бы, как можно не верить тому, кто по определению выше тебя во всех планах? Может, такое мышление характерно для легковерного дурачка, но я по-серьёзному задумался обо всём этом — о Дневнике, о его пульсациях и, самое главное, о Мирай. Вот я смотрю прямо на неё: она не способна и пальцем пошевелить, а всё плачет и плачет. Я не мог долго за этим следить, а потому, сжав кулаки, согласился с существом: — Хорошо. Я разберусь с ним прямо сейчас. — Вот и чудно, — он натянуто улыбнулся. Такой улыбкой, которая бывает у грамотных обманщиков, когда те почти завершили своё дело. В тот же момент я наконец снова стал чувствовать свои ноги и сдвинулся с места, в то время как Мирай уже растаяла, подобно туману, и стала невидима. — Где Дневник? — сразу спросил я, воинственно воззрев в ярко-белые глаза. — Под кроватью, под доской в полу. Там есть небольшая выемка, чтобы можно было отпереть ручкой. — Хорошо. Я побежал! — и пятки мои уже сверкали на пути к спасению Мирай и, как я думал, всего мира. Стоило мне добраться до её дома, когда солнце уже полностью зашло и улицы освещали лишь фонари, дверь в подъезд отворил какой-то мужчина на удачу мне — я молниеносно проскочил вовнутрь и поднялся на третий этаж, позвонил в бывшую квартиру Прайсов. Мне открыл какой-то студент моих лет, я ворвался без слова. Тот сначала оробел, гневно, но с испугом прокричал «Что за херня?!», глядя как на ненормального мне вслед, а затем побежал туда же, куда и я. По прошествии ещё секунд двадцати в моих руках уже была зажата ручка, и я во всю теребил доску под кроватью, пока она не поддалась, и руки не выудили её. Тотчас глаза мои лицезрели перед собой тот самый Дневник, который не понятно каким образом оказался у Мирай, и на котором было небрежно написано: «Мирай-разум». Я нетерпеливо вытащил книгу и со всей силой, хранившейся во мне, разорвал страницы, после чего, взяв книгу под руку, весь в исступлении направился на кухню. Студент был в шоке: заметно подрагивая, он костерил меня, грозился вызвать полицию, а мне было не до этого — мои руки уже в другой комнате зверски резали обложку, крепко приартаченную тесьму и оставшиеся страницы. В конце концов, управился со всем делом за пару минут, оставив, разве что, последнюю желтоватую страничку одиноко лежать под израненным переплётом. В завершение этого по кухне раздался уже знакомый голос: «Молодец, Рэй. Ты сделал всё правильно, осталось лечь в постель и позабыть этот день как страшный сон». И, казалось, слышим он был только мне, потому как единственное, что изрёк новый хозяин квартиры Прайсов после случившегося, было: «Что за зверь! Ты чего делаешь, кто такой, мать твою? Да ответь ты уже, сукин сын!». — Если всё взаправду, и я не лишился ума, то завтра ты об этом и не вспомнишь, — ответил я, а следом глубоко вздохнул, вывалив нож. Студент молча, с подозрением поднял его и осторожно положил на место, не спуская с меня недоверчивого взгляда. Спустя некоторое время я избавил беднягу от своего присутствия, но перед выходом, задержавшись в дверном проёме, безутешно добавил: «А если всё — вздор, вызови с утра полицию. Я живу в доме напротив, тридцатая квартира. Если, конечно, ты находишь тут смысл вызывать полицию». Выбравшись на улицу, вскоре выбросил останки Дневника в мусорку возле своего дома. Холодный ветер по-прежнему моросил нос и щеки, прохожие с машинами продолжали своё обыкновенное движение. Нельзя было точно утверждать, что всё вернется и станет, как раньше. Всё же, дьявол меня дери, вдруг я просто сошёл с ума? Разум мой в тот момент был и пустым, и загруженным одновременно. Всё, что мне оставалось, — это просто пойти домой и заснуть как можно скорее, чтобы вновь увидеть Мирай — живую, настоящую Мирай. По крайней мере, я верил, что следующим днём смогу её увидеть.