Глава шестая: «Мирай».

Всё то время, когда я находился в доме Прайсов, от порога и до комнаты Мирай, внутри меня как будто что-то горело. Хоть я и был тут совсем недавно, но чувство такое, словно нога моя ступила за порог родного очага спустя десять лет изнурительных странствий. С кухни пахло чем-то вкусным; как я предполагал, куриным супом. Обои, до неги знакомые, нежили взгляд своей воздушной романтикой. Мебель же приковывала его, возбуждая в сердце необоримое желание посидеть на каждом диване, стуле, поводить руками по каждому столу и распластаться телом на всех кроватях… «Ладно, пускай зайдет ненадолго» — фраза, после которой я вошёл внутрь. До этого Мирай объяснила своему отцу, что мне нужна помощь, и тот, окинув меня всего оценивающим взором, разрешил пройти. Как только я услышал от Мирай вымученное: «П-пап… это Рэй, мой… друг», сразу стало ясно о воспитании, как минимум, крайне строгом. Но не это меня смутило сперва-наперво. Разум мой сначала враз поразила мысль: «Неужели отец Мирай в другой реальности покинул семью по записи в Дневнике? Почему же Мирай вдруг возжелала избавиться от него? И сделала ли она это случайно, как с собственным исчезновением, или же намеренно? Куда уж там намеренно. Все записи тогда были продуманными случайностями. Она осознанно записывала то, что хотела, но не знала, что это обязательно сбудется. И кого же мне жаль сильнее — Мирай или всех тех, кого затронула магия её Дневника?». После такого неловкого знакомства, я прошествовал в мою любимую комнату — и там снова ощутил это роскошное прикосновение мягкого ковра в гостиной Прайсов. Отрадная мягкость его наполнила меня спокойствием, и я уселся на диване, но Мирай, следовавшая за мной, буркнула: — Ты чего тут сел? Ты не чай сюда пить пришёл. В мою комнату иди! Я, даже не успев осмыслить услышанное, поспешно встал и потопал в указанное место. В коридоре краем глаза заметил фигуру отца Мирай, под чьей тяжёлой поступью заскрипел пол, и меня слегка покорёжило. «Следит, ведь…». Опрятная тёмно-красная фланелевая рубашка в клетку — самое заметное из того, что было у Мирай под пальто. В этом она ходила сегодня в школу и расхаживала дома. Ниже рубашки — явно поношенные, неглаженые серые брюки, которые абсолютно не подходили верху, но в общем облик моей возлюбленной имел какой-то свой хаотический шарм. В комнате Мирай, окутанной бордовым полумраком, помимо незаправленной постели, загрязненного кусочками чипсов и крошками печенья рабочего стола, на полу змеилась различная одежда: от чулков до кофт, от носков до рубашек, от футболок до свитеров. И как же смешно в такой шалой атмосфере смотрелась парочка аккуратных рубашек и штанов в чуть приоткрытом шкафу. Меня словно окутало холодной водой — я впервые увидел такой бардак. — Посиди пока, я сейчас за пластырями схожу… — сказала Мирай и вышла из комнаты, когда я не смог и слова из себя выжать. Что же ещё делать было — я удобно расположился на её кровати, и тут же ощутил истому, даже несмотря на беспорядок вокруг. Воздух в этом месте так и дышал чем-то родным, так и веяло от всего какой-то ностальгией, обалденно щекочущей сердце. Что-то, все-таки, находило оно особенное в этом ореоле подросткового хаоса. Находило какую-то частичку детской невинности, какое-то блаженное ощущение чего-то возвратившегося, точно из затянувшегося кругосветного путешествия, которое мог почувствовать только я. На стене позади двери скромно висел плакат с изображением группы «Led Zeppelin». Это был единственный плакат во всей комнате, и почему-то он бросился мне в глаза самым последним. Насколько я помнил, у Мирай ещё в прошлом мире была любовь к року, но об этой британской четверке она не особо упоминала. Видимо, ныне вкусы как-то преобразились. И, скрывать не стану, мне это также пришлось по душе. Пару секунд погодя Мирай возвратилась и с еле уловимой томной улыбкой поставила пакетик с пластырями на тумбочку подле кровати. Следом ловким, оттого и неизъяснимо изящным движением руки достала один — и осторожно начала касаться моего измученного лица взмоченной тряпкой. Я тотчас издал краткий звук от внезапного раздражения. — Больно? Потерпи. Я не отвечал. Молча сидел и старался сохранить дыхание. Давно же мы с Мирай не были так близки… Боль улетучилась скорым ветром ещё когда моя защитница открыла рот на моё междометие; сердце трогали совершенно иные чувства. Под влиянием смятения нежного стыда, глаза мои сделались как никогда жалостливыми, однако в них тогда пылала юношеская страсть, и о как я хотел со всей силой этой беспримерной страсти обнять Мирай. Наплевать на синяки, недавно случившийся казус — просто отложить пластыри, робко взять её идеальные бледненькие ручки, слегка надавить мимолетной наглостью — и своими губами превосходно сыграть на её губах страстнейший поцелуй в наших жизнях. Вульгарно-то как! А то. Казалось, только в тот момент её прикосновений, точно прикосновений самой Вселенной, я осознал, насколько сильно её люблю. Сердце моё будто бы вновь воспылало некогда знакомым чувством, которое мне, к прискорбию, пришлось ранее забыть на какое-то время. И хоть что-то близкое к этому я ощущал ещё вчера, сегодняшнему примеру сердечной тахикардии за умением любить нельзя было найти даже отдалённо похожего. — Что ты так смотришь на меня? — спросила Мирай, невинно насупившись. — У тебя жар? — Нет, всё хорошо, — сказал я с какой-то усмешкой в голосе. — Всё — шторм. — Что ты несешь? — Шторм во мне бушует. Но неважно это. Ты не закончила? — Нет ещё. Один остался. Вот сюда, — она беспристрастно тыкнула, даже надавила на мой последний видимый синяк с правого боку лба. Опять раздражение. — Хи-хи. Терпи! Я как будто бы очутился в раю. Так сладки были те моменты, так восхитительны, так сильны, что я готов был переживать их раз за разом целую вечность. Только вот такая участь меня не постигла и вряд ли постигнет, даже если я сильно захотел бы, невзирая на то, что знал о такой возможности. После воистину божественного исцеления всех моих невзгод Мирай уселась рядом со мной, отложив тряпку, и сказала решительно, но не без улыбки: — Давай больше так не делай. — Ладно. Постараюсь, — ответил я, ещё отходя от недавнего наслаждения. — Ну, тебе чай принести? — этот вопрос был неожиданным. — Ты же сказала, что я пришёл сюда не ради чая… — Пришел-то не ради него, но уйти без него — как так-то? — Хорошо, тогда давай. Она ушла. Я снова остался один, и в душе затеплилось чувство, которое можно сравнить с незабываемой прогулкой. Те минуты, проведенные в её комнате, как будто бы длились бесконечно. И как же тоскливо может стать, если вмиг задуматься и начать сознавать, что не бывать этому никогда. Только во мне, даже когда эта мысль поневоле проклюнулась в мозгу, не было места для грусти. Я весь сиял и источал наивысшую степень любви к жизни и к возможности дышать тем же воздухом, которым дышит моя возлюбленная. Не буду больше вдаваться в подробности безобразия чувств и эмоций, переполнявших моё сердце тогда, и возвращусь к интересному. Мирай вернулась с кружкой немного спитого чая. То был чёрный, мой любимый сорт. Также я удостоился аж двух кубиков сахара в свой напиток. По температуре он был безупречен к употреблению — не кипяток и не комнатное тепло. Короче, мой рот изнутри ликовал при вливании этого, без иронии, райского чая. Хотя мне кажется, что если бы мне предложили даже самую скверную еду в том доме, я бы согласился без возражений. В один момент я загляделся на полки, висящие над письменным столом, и различил во всём весьма богатом книжном убранстве знакомых авторов, произведения которых Мирай давала мне читать когда-то очень давно… На этой почве у нас завязался разговор. И инициатором его стал совсем не я. — Знаешь, а ведь в чтении книг есть какая-то грустная связь с читателем… — сказала вдруг Мирай, смотря мне в лицо пристально, как бы подчеркивая свою заинтересованность моим скромным любопытством. — О чем ты? — Когда читаешь — следишь за жизнью героев, их переживаниями, размышляешь над их словами, поражаешься их действиям и прочее, — не так одиноко становится. Однако от осознания этого тебя словно выкидывают из любимого ресторана — это случается посередине трапезы, и потом хочется закончить, но ты не можешь, и тревога охватывает тебя всего. Где-то в груди маленьким злым зверьком шевелится боль, подкатывает к горлу, сжимается комком и притаивается, чтобы, того и гляди, раствориться в слезах. Я облизал языком зубы, не выказывая этого, и промолвил полузадумчиво: — Есть такое. Но к чему такие мысли? — Да просто так. Ты же обратил внимание на мою книжную полку, хех. — Хм, ладно, — почему-то, малость уязвленный её очевидно точным замечанием, я с вызовом ухмыльнулся и выпалил: — Тогда скажи: можно ли считать автора убийцей, если в его книге умирает персонаж? Мирай тотчас же заливисто засмеялась, стоило мне задать этот вопрос. — Что за глупость, Рэй! Конечно, нет! Ха-ха-ха. «Что, смешно?», — внутренне я тоже смеялся, а на физиономии, было видно, чуть кривились губы, явственно указывая на то, что от разрывания смехом в унисон с Мирай меня отделяет одно хоть сколько-нибудь забавное слово. Но всё же, по итогу, я сдержался. Веселье плавно прекратилось, а на смену ему приковыляла томная серьёзность вместе с обращением моей юной пигалицы, только что отошедшей от давешней глупости: — Так кто же такой этот Адам, Рэй? Сейчас же на моём лице не стало отпечатка прежней забавы. На нём мягко заиграла меланхолия, которой вовсе не хотелось предаваться ещё парой минут ранее. Меланхолия — от нахлынувших воспоминаний, которым в этом мире никогда не было и не будет места. Адам, ведь, не знает и не подозревает о нашей крепкой тесной связи где-то в другой реальности. Даже моё исполненное желание вернуть его дружелюбное расположение к себе не даст ему тех воспоминаний, имеющихся у меня. Я не впервые об этом задумался, но вторичность этих мыслей меня смутила. Однако в глубине души по-прежнему сидела надежда, что я смогу хотя бы на немного приблизить всё к тому, как было раньше. — Мой очень хороший друг, — сказал я. — В этой реальности — уже бывший. — Угу. И насколько вы были близки? Ну, там. — Он был моим первым близким другом. Потом шёл Гарри. Столько всего мы вместе пережили. Я знаком с ним ещё с начальной школы. Его тогда невзлюбили за что-то, смутно помню уже, а я заступался всегда, когда одноклассники «нападали» на него. Так мы и подружились, кстати, — когда я впервые врезал одному такому треплу, что пытался отобрать обед Адама. Больше он к нему не совался, а если кто-то и пытался — я из раза в раз стоял на защите. Уже к средней школе он мог и сам за себя постоять. Благодаря мне он стал как-то более социальным и открытым. В последний год началки к нам перевели Гарри. Он ухитрился сблизиться с Адамом куда лучше меня. Но это случилось уже в классе седьмом или восьмом. Мы, правда, были хорошими друзьями. И я ничего не забыл, абсолютно. Каждый, даже самый мелочный, эпизод по сей день находится в моей голове, словно памятное тату, если так можно выразиться. Только вот есть одна проблема, и она характерна не только для него… — Какая? — Он больше этого не помнит. А даже если и вспомнит, то встрепенётся ничуть не сильнее, чем я от утреннего ветерка. Одно событие убило всю теплоту прошлого, весь его детский трепет. И я в этом не виноват. — А почему ты вообще должен быть виноватым? Что за событие такое? — В этом мире я «убил» нашего общего друга — Гарри Фоксуэлла. Мирай сначала не поняла моих слов. Наклонила голову набок с выражением лица мыслителя и, поняв, насколько безуспешны её попытки вникнуть в сказанное мной, сдалась и попросила уточнить. Немного забавная сцена была. Особенно учитывая, что она старалась понять всё сама. Я рассказал ей о том, что знаю. О нашей ссоре с Адамом, о ситуации на озере (причём в двух версиях — этой и прошлой реальностей), что предшествовала порче отношений, о сегодняшних с ним встречах (в том числе и его переговоры с главарем «Крысиного Кольца» в подворотне). В продолжение этого времени я силился не выглядеть, как поехавший. Хоть Мирай, вроде, и верила мне и иным озвучиваемым вариантам событий, внутри я всё ещё чувствовал себя неловко всякий раз, как начинал заговаривать о двойственности своей жизни. — Как мило, я, оказывается, твоего друга спасала! — первое, что произнесла Мирай после рассказа. — Да уж. Если бы не ты, всё бы повторилось точь-в-точь, как в этом мире. Но дело в том, что мне уже приходило фантомное воспоминание об этом — сегодня, когда я встречался с Адамом в кото-кафе. Такой кошмар! Господи, я был так жалок… И не знаю, откуда эти воспоминания берутся, но их появление хотя бы как-то дает возможность взглянуть на здешние обстоятельства. Только некоторые из таких до сих пор имеют неизвестные корни. Например, то, что я видел вчера в пиццерии. Кто тот парень? Без понятия, ведь. — Странно это всё, правда. Но я начала понимать, почему ты сегодня поступил так, как поступил. Конечно, можно было бы подстроить всё так, будто бы Адам и вправду тебя избил, но на самом деле ты просто лежал в неестественной позе с закрытыми глазами… — Не, — тут же отразил я. — Это не в плюс ни мне, ни Адаму. Ему же хотелось меня избить. Я ему позволил. Это не просто условие ко вступлению в «Крысиное Кольцо» — это и его желание, даже очень резонное, я считаю. Пусть он и сказал сегодня, что мой поступок ничего не изменит, но что-то, всё-таки, изменил же! Сам факт того, что он упомянул это, что он решил не добивать меня, уже говорит сам за себя. Если бы ему было действительно фиолетово, он бы довёл меня до потери сознания, встал и плюнул, а после ушёл. Понимаешь, о чем я? А дальше всё — по моему плану. Как только его жизнь будет под угрозой, я приду к нему тут как тут и защищу его, как когда-то в начальной школе… Может быть, тогда всё вернется в прежнюю колею, и наша дружба восстанет. Я в это верю. И надеюсь, ты меня поддержишь. Ведь, поддержишь же? — я кинул в Мирай взгляд, исполненный ярко выраженной робости, некоего переживания за будущее. Он так и твердил отчаянно: «Это всё, что у меня есть, и мне так хочется вернуть свою прежнюю жизнь. Прошу, помоги мне». Её глаза зажглись горячим блеском, губы дрогнули, и лицо приняло глубоко понимающий вид — как у матери, которая услышала от своего ребенка, на первый взгляд, безумную, но явно крайне перспективную и вполне реальную к исполнению идею. — Поддержу. Разумеется, поддержу, Рэй! — ответствовала она с жаром. Меня это даже несколько взволновало; в положительном плане, конечно. На Мирай точно можно положиться, заключил я про себя. — Спасибо, — скромно поблагодарил я, и тут же в коридоре послышался шум. — Мама пришла, — удостоила объяснить Мирай максимально невозмутимым тоном. — Так рано? — В среду у неё почему-то очень мало клиентов и поэтому закрывается она до вечера. По крайней мере, так она говорила мне. После этого из коридора донеслись слова страстной встречи четы влюбленных: — Ну что ты, я только пришла. Дай хоть переодеться! — Я просто благодарю тебя, за то, что ты у меня такая восхитительная! С этой минуты разговор резко переменил своё направление с моих проблем на проблемы моей возлюбленной. — Роб опять к маме пристаёт, — проронила вдруг Мирай. — Пусть перестанет уже строить из себя Ретта Батлера, бесит… — Почему ты зовешь своего отца Робом? — сразу же спросил я. — Оу. Я тебе еще не говорила… Он — гражданский муж моей матери. Роберт Милликен. Я называю его просто Робом, обычно за глаза, но ему не всегда это нравится, когда он слышит, так что заставляет звать его папой… — Что?.. — я раскрыл рот. Поверить не мог услышанному. — Где твой настоящий отец? — Он… умер, — чуть ли не со слезами на глазах сообщила Мирай. Резким ударом в голову врезался сегодняшний сон. Тот самый, где какая-то девочка плачет и причитает об ушедшем отце. В одночасье пришло осознание — те события были о Мирай. На душе вдруг стало тяжко, воздух в комнате уже не казался таким уж приятным, а в глазах моих дрожал блеск приближающегося пароксизма. «Что же это происходит?.. Как оно возможно вообще? Вещие сны? Да ну, бред!». Однако-ж бредом это не было, отнюдь. Вот-вот я мог вскочить с кровати и закричать во весь голос, но Мирай в один момент положила руку мне на колено и сказала с дрейфящей улыбкой: — Не переживай. Со мной всё хорошо. Я уже привыкла. Благодаря этому в какой-то степени услужливому выражению лица, вымученному утешению мне стало чуть спокойнее. Я сознавал, что её слова были лишены искренности и были направлены исключительно на моё успокоение, и, по правде, мне стало даже хуже после них, но ради Мирай я постарался усмирить свои нервы. — Хорошо. Позволь спросить, как умер твой отец? — промолвил я, подстрекаемый любопытством. И тотчас же об этом пожалел. Лицо моей собеседницы враз помрачнело. Ей, верно, совсем не в радость было вспоминать трагедию своей жизни. — Извини, пожалуйста! Если не хочешь, можешь не говорить. Мне просто стало интересно… — Авиакатастрофа, — прервала Мирай, не смотря мне в глаза. — В декабре четырнадцатого года он по работе отправился в командировку в Германию. Самолёт разбился над Брюсселем. В этих словах сквозила легкая грусть; та самая, которая встречается в речи людей во время разговора о каком-то давнем трагичном событии, о коем они уже столько раз вспоминали и пережёвывали его, что более яркие эмоции в этом контексте просто некогда потеряли свой смысл. Мирай подняла глаза на меня, и по всему телу рысью пробежало чувство, словно я заглядываю ей в самую глубину души. То чувство, которое никто, кроме меня, пережить не мог, ибо душа моей возлюбленной всегда была одинока, — это я знал всегда, и даже в этой реальности ничего не изменилось (в этом я так же был твердо убеждён, потому что по одному только взгляду Мирай было видно, что она будто бы раскаивается после долгих лет мучительного молчания), — но сейчас она играла со мной в откровенность. Трагедия из её уст продолжилась. — С тех пор всё пошло наперекосяк. Мать села на стакан с горя. И это были худшие три месяца в моей жизни. Рэй, это настоящий ад! Она пила чуть ли не каждый день, и на меня просто забивала. Естественно, парикмахерскую пришлось на время прикрыть, а деньги она получала от моего дяди. Это так, к слову. Конечно, первое время мама ещё спрашивала меня насчёт еды и прочего, но спустя месяц… Были дни, когда я приходила к ней, просила чего-нибудь приготовить — и меня посылали далеко и надолго. И с тех пор она начала приглашать к себе домой каких-то людей. То подруг, то каких-то мужиков… Тогда мне даже был заказан вход на кухню. Господи, я порой по три-четыре дня не ела ничего, Рэй! Я не могла обычного бутерброда даже сделать. Просто не было такой возможности. Питаться можно было только в школе один раз, но и там всё было за деньги, которые мне, конечно же, никто не давал… Доступ к еде у меня был только в те редкие дни на неделе, когда никого не было дома. И то, мама уходила кутить, и от мыслей, что она где-то сейчас пьяная с кем-то чуждым ей, сердце кровью изливалось. Однажды ещё меня грозились избить. Поддатый друг мамы как-то пришёл ко мне в комнату и начал со мной разговаривать, а потом без причины разозлился и ударил меня. Я тут же закричала и начала его пинать. Он поспешно удалился, и мама сделала ему выговор, но почему-то… почему-то она следом сказала, что я дура! Даже не знаю, просто так. Ни с чего. И такие инциденты происходили регулярно. Каждый божий день я не могла заснуть. Воздух всегда был отравлен тлетворным алкогольным запашком и дешевым табаком, даже проветривание не помогало, хоть противогаз напяливай. А помимо этого ещё и эти бесконечные, бесконечные, мать его, разговоры! Они не прекращались, бывало, до пяти утра… И не могла я глаз сомкнуть никак! Потом, спустя долгое время, неожиданно мама начала объявляться дома трезвой и без друзей. Ко мне вернулась ежедневная пища. А спустя ещё немного она познакомила меня с этим самым Робертом, который «спас маму», по её же словам. Далее она уж и парикмахерскую открыла снова, и всё постепенно налаживалось. Ну, и сейчас, спустя несколько лет, они всё никак не поженятся, кормят меня обещаниями, а Роберт пытается играть в строгого папашу. Жалкое зрелище. — Боже мой… — я с трудом сдерживал слёзы. Рассказанное тронуло меня так, как ещё ничто вовек не трогало. — Как ты после всего, что пережила, можешь оставаться в здравом рассудке? Это всё даже представить страшно… — Это ещё и не все, хе… — как-то депрессивно сказала Мирай, и я, толком не вслушавшись, резко обнял её. Просто прижал её голову к своей груди, она никак не ожидала такого акта нежности. — Что ты делаешь, Рэй?.. — спросила Мирай с улыбкой, и моя правая рука начала мерно поглаживать её волосы. — Обнимаю тебя. Прости, что так внезапно и нагло. Я даже не знаю, как это назвать. Может, сострадание? Это же наше первое объятие, ну, в этом мире? — Д-да… Спасибо. Мне, правда, приятно… Она хотела добавить что-то ещё, но не смогла. Или не захотела. Бог его знает. Мне тогда было не до этого. Я был полностью заворожен её тяжким рассказом, и в попытке отождествить маленькое, хрупкое тело с ужасной историей я чуть не разрыдался прямо во время объятия. — Слушай, Рэй, давай проветримся? — предложила Мирай после минут двух. Мы все ещё не отпустили друг друга. — Как вчера… — Давай. Прямо сейчас? — Угу. — Хорошо. Тогда не будем терять времени. Мы поспешили было удалиться из квартиры, но на пороге нас тут же перехватил отчим Мирай. На губах его застыла полузлобная усмешка, и при виде нас с них сорвалась такая реплика: — И куда же ты ведешь мою дочь, парень? Я немного смутился, но ответ мой был чёток и краток: — На прогулку. — Хех. А ты, Мирай, не говорила, что у тебя есть ухажёр. Мирай бросило в краску, она сжала кулаки и глаза её заблестели гневно. В эту секунду в дверях кухни появилась Маргарет Прайс, вид которой прямо твердил, что внезапный шум извне её маленькой отдушины раздражает. — Что у вас там опять?.. — моя чуть взволнованная фигура сразу её освежила. — О, Рэй, привет! Боже, что с тобой стряслось? — Его побили, — отрапортовала Мирай сухим голосом. — Да, я защищал вашу дочь от хулиганов с улицы, и, естественно, получил пару тумаков, ха-ха! Взгляд моей возлюбленной тотчас же взлетел на меня. В нём горел странный блеск, и я в нём прочитал какой-то упрёк. — Да ну? Правда, что ли? — обратилась Маргарет к дочери. Мирай скорчила на миг кислую мину, и следом выпалила: — Ага. Он… спас меня, — при произнесении этих слов мать как будто обомлела. На лице её ярко проявились сентиментальные черты, и глаза бегали то на меня, то на дочь. «Что-то знакомое, не так ли?», — прозвучало у меня в голове и внутренне я самодовольно ухмыльнулся. — Дай я тебя обниму, Рэй, милый! — и Маргарет в одночасье кинулась мне на шею и достаточно плотно прижала к себе. — Мирай уже говорила о тебе вчера вечером, ваше знакомство стало для меня неожиданным и очень приятным сюрпризом — потому что я всегда знала, что ты хороший! — Да ладно вам, миссис Прайс. Я просто помог, в первую очередь, как человек. Во вторую — как джентльмен. Ну, и в третью — как друг. Можно меня не давить, а то мне плохо уже… — Да, извини, — она ослабила хватку, и я высвободился из кольца её мужицки-сильных рук. — Но я, правда, невероятно рада вашей встрече. Вы бы были отличной парой! «Уже сватает, уже сватает, Господи!», — запаниковал я внутри, но снаружи выдерживал глупую улыбку. Мирай уже давно покинула атмосферу диалога, присоединившись к своему отчиму в ряд зрителей, но её опять бросило в краску, только на сей раз не от льющейся через край злости. — Может быть. Не будем торопиться, миссис Прайс, — только и ответил я. — Ой, поняла-поняла! Вы же гулять собирались, правильно понимаю? — Да, — и теперь на моих губах заиграла злобная усмешка. — Но ваш муженёк встал у нас на пути. Можете его, скажем так, приструнить? От такой смены ролей Роберт непомерно фраппировался. Стоило мне попросить Маргарет о просьбе, как его полного ненависти лица уже не было видно спустя несколько секунд — нарушителя порядка «счастливых» с крайней вежливостью оттащили на кухню. По мановению мощной женской руки он более не мог нам помешать. А потому мешкать мы с Мирай не стали и покинули квартиру в исходе третьего часа. Первым во время прогулки заговорил я. Это был вопрос про любимую музыку. Мне ответили весьма живописно: во всех пышных красках, со всеми возможными сантиментами, так что Мирай буквально сияла, пока говорила. А говорила она, конечно же, о «Led Zeppelin», «Linkin Park», «Lostprophets», «Alice in Chains», «Three Days Grace», «New Medicine» и, вот так откровение, «Oasis». Это были её самые любимые исполнители. Вкусы и вправду преобразились. И как-то так получилось, что мы потом ещё где-то полчаса слушали её плейлист с её же наушников. Я, в свой черёд, рассказал о своих музыкальных предпочтениях, особенно подчеркнув, что моё сердце бьётся в такт панк-рока и, о какой забавный парадокс, оркестровой музыки. Однако от прослушивания отказался. К концу тем о музыке и ещё нескольких незначительных мы уже проходили мимо той самой школы, где в этот же день ранее Мирай была «спасена» своим принцем в заснеженных сапогах. Она взглянула на здание многозначительно, губы изогнулись в брезгливом отвращении. — Не любишь школу? — решил полюбопытствовать я. Её голова повернулась в мою сторону, и моему взору предстало лицо, полное неподдельного ужаса. Взгляд этот, донельзя пронзительный, прожигал душу насквозь, бурлил сердце так, что самому хотелось заплакать. — Ненавижу, — скинула Мирай еле слышно. — Почему? — я начал рыться в памяти, пытаясь найти что-нибудь из прошлого мира, где Мирай могла ненавидеть школу, но тогда она о таком ни разу не говорила. — Есть много-много, чёрт побери, дюжины причин. — Например? — Например? — в веках её сверкнула влага и глаза посмотрели смело в моё выискивающее лицо. — Например, особенная, абсолютно безмозглая практика — практика так называемого «стула позора». Когда ученик в чем-то провинится, его садят на стул, который обычно находится в центре класса, у доски — и директор или его заместитель начинают костерить беднягу так, как это позволяют «гуманные правила». Конечно, ни о какой гуманности в такой практике речи быть не может. И однажды я провинилась… Представь себе, в один день я умудрилась опоздать, неправильно ответить на тут же заданный учителем вопрос и не сдать домашнюю работу, потому что забыла её дома. А знаешь, почему я забыла её дома? — вскользь заметив, как особенно внимательно я вслушиваюсь, она стала несколько более распространяться о своих чувствах. — Из-за боли. Середина ноября. Тогда у меня заболел живот, сильно. Ещё утром я хотела отказаться от завтрака, потому что вообще не хотела. Но мама настояла, и я все-таки поела. Потом невыносимо кольнуло в животе, будто вспороли его разом. Мне стало так плохо, что я хотела было попросить маму оставить меня дома, но та просто дала мне таблетку и отправила в школу, ну а домашняя работа вылетела из головы, разумеется. Зима настала неожиданно, на улице уже было около пятнадцати градусов, и я шла, не торопясь, к остановке. Живот колол невыносимо, мне буквально хотелось выблевать свои кишки наружу. Их будто жестко накручивали на раскаленную трубу, словно секатором разрезали ткани изнутри. И так всю дорогу до остановки. А там ещё и автобус опаздывал. Одета я была не по-зимнему: тонкая осенняя куртка, брюки школьные, под ними подштанники, носки нетёплые, ботинки отнюдь не для снега. В общем, мне было по-серьёзному холодно, когда я шла и потом, когда на остановке ждала. И я смотрела на проезжающие мимо машины. Смотрела — и хотелось спать. Так меня в сон еще не клонило. Тот день ненавидел меня. Он просил, умолял пропустить его. Ветер прямо-таки шептал просто вернуться домой и поспать. Живот всё болел, таблетка не действовала, мне становилось хуже. День неутомимо молил уснуть. Хоть, чёрт возьми, на той грёбаной остановке, может, так было бы даже лучше. Наплевав на всё, — на боль, на школу, на машины, на людей, на всё-всё-всё! — легла бы и уснула. Сознание, может, потеряла бы. Настолько тот день был ненавистен мной, а я — им. Но автобус всё же приехал спустя десять минут. Десять минут, Рэй… — она вдруг вцепилась своими бледными руками в лацканы моего пальто. — Десять минут удушающих страданий! А затем я приехала в школу, и «стул позора» уже ждал меня. Это было ужасно, я слов не нахожу, чтобы описать всё, что тогда чувствовала. У меня же не нашлось тогда слов, чтобы как-то отреагировать на только что услышанную тираду. Единственное, что я мог делать, — это сдерживать себя от слёз. Мне, верно, очень сложно воспринимать всякие отвратительные вещи, которые происходят с любимым человеком. И каждый раз, когда я слышал подобные истории от Мирай (менее скверные) в прошлом мире, мне хотелось убить себя за то, что просто не знал, что говорить. Я мог только обнять, погладить по голове и тихо, полушепотом причитать: «пожалуйста, не переживай, я буду рядом, я тебя не брошу» — это был мой максимум. Иногда, когда новости были менее шокирующими, из моих уст можно было услышать какие-то советы. А сейчас ситуация особенная. «Что мне отвечать? Обнять её? Дать совет? А к чему он? Что мне делать?!», — во мне творилось черт-те что, в одно мгновение я мог просто сорваться, но Мирай сама обхватила меня руками и уткнулась носом мне в грудь. — Успокойся, Рэй, — сказала она, успев отойти от гнусных воспоминаний. — Тебе не обязательно всегда что-то отвечать на мои рассказы. Мне достаточно и того, что ты просто выслушиваешь, ведь мне просто нужно выговориться. — Д-да. Хорошо, — моё сердце немного умирилось. — Но я всё-таки скажу, что это омерзительно. До сих пор не верится в то, что ты сохранила свой рассудок. Сколько у тебя ещё подобных историй? — Достаточно. Но не хочу больше вспоминать. В другой раз, может, расскажу. — Ладно. С тобой всё в порядке сейчас? — Вполне. Спасибо за заботу, — Мирай грустно улыбнулась и вышла из моих объятий. — Извини меня великодушно, — обратился я, — но неужели в этой школе всё так плохо? — Ну… в столовой неплохо кормят. На этом всё. Остальное — дерьмовая хрень. — Любишь же ты выражаться… — Что-то не нравится? Я вздохнул. — Нет, всё нормально. Продолжай. — Хуже учителей, чем в этой школе, я не встречала. Честное слово. Один интереснее другого. Только учитель истории, по-моему, заслуживает особенного котла в аду. У него есть паршивая привычка высмеивать учеников за всякую мелочь. Например, неправильный ответ. Ненавижу, когда учитель цепляется за мой неправильный ответ на уроке, а потом всё оставшееся время напоминает об этом, заставляя класс смеяться с меня. Мне вот не смешно совсем. Хочется придушить эту крысу прямо там, в кабинете. Мирай разошлась не на шутку. Каждое её слово было наполнено ядом, каждое предложение произносилось с сардонизмом в голосе, от неё прямо-таки несло токсичностью. Но что-то в этом бунтарски-вспыльчивом монологе меня привлекало. Что-то заставляло внимательно слушать, сопереживать и пытаться находить слова поддержки. Мирай продолжала: — О классе я вовсе молчу. Наверное, ты знаешь, что я по натуре своей нелюдимый человек. А мои одноклассники, эти куски ферментов с именами, даже уже узнав, забывают об этом в течение дня. Да что уж там — они издеваются! Насмехаются, уроды! Вот, к примеру, говорили мне: «Десять долларов, если скажешь «привет» или еще какую-нибудь фразу. Я им что, социальная шлюха? Почему они вообще пристают ко мне? И ведь постоянно без намека на дружбу в голосе. Лишь бы поддеть, лишь бы посмеяться с «обезьянки». Выблядки. Я просто хочу посидеть в спокойствии, если мне внезапно понадобятся друзья, я, наверное, буду в состоянии с кем-нибудь заговорить. Но не надо донимать! Как же это бесит, Рэй! — Успокойся, пожалуйста, — сказал я мягко, но со строгой физиономией. — Хватит уже с тебя. Пойдём отсюда. Мирай устало потупила взгляд, красиво закусила губу, и, поддержав меня, направилась со мной в сторону ближайшего кафе, где мы вознамерились перекусить. По пути она попыталась закурить ещё сигарету, но эта попытка была прервана моим очень уж страшным, напуганным взглядом. Стоило мне только направить этот свой взор на её руки, так она сразу поняла, чтó мне пришлось не по нраву. Тогда зажигалка была убрана в глубокий карман, а сигарета — к своим сородичам. До пункта назначения оставалось каких-то двести ярдов. Во время перекуса мы снова заговорили о личном. Сейчас речь шла об увлечениях. — Мне кажется, что твоё увлечение музыкой и отсутствие каких-либо инструментов никак не вяжутся между собой. Ты как вообще подпитываешь свою страсть, скажем так? — Ну… в последнее время я не занимался музыкой, от слова совсем, но в прошлой реальности у меня была подержанная гитара дома и дряхленький усилитель, на котором я сильно выкручивал гейн и выражал всю меланхолию своей души. Так я напоминал себе о… — «тебе», хотел было сказать я, но в нужный миг сообразил, что нельзя. Она, ведь, не знает о том, как же я все-таки попал сюда. Как виновницей этого стала она. И знать ей об этом вовсе не обязательно. — О чём? — О былых днях, когда я ещё мог сыграть что-то стоящее, — закончил я. — Мрак тот ещё, конечно… но к чёрту это, я ещё подумаю о покупке гитары здесь, а ты скажи мне, какие же увлечения есть у тебя? — Я не знаю, у меня не так много увлечений, — сказала Мирай, досушив свою чашку кофе. — А какие есть? — Фотография, рисование и стрельба. — Стрельба? — «А вот это уже интересно». — Да, мой папа был охотником, а когда он умер, мне захотелось опробовать его увлечение. Ну, понравилось, затянуло… — В животных стреляешь? — Нет. Я животных люблю. Они же невинны, оттого и прекрасны. Стреляю по всяким вещам — железякам, банкам, бутылкам и так далее. — Понял. Продемонстрируешь как-нибудь? — Да, могу. На выходных, к примеру. В субботу. — Куда пойдем? — На свалку на окраине города. Знаешь же такую? — Знаю-знаю. Туда на автобусе ехать полтора часа. — Угу. — А где ты оружие хранишь? — В сейфе отчима дома. Ему, кстати, нравится мое увлечение. Но это, впрочем, не делает ему чести. Однако за ружьё ему спасибо. — А что с фотографией? Фотограф, что ли? — спросил я с лёгкой насмешкой. — Да. Фотик есть у меня в комнате, в ящике. Покажу тебе в другой раз. Может, возьму, кстати, когда на свалку пойдём. Поделаем фото, так сказать, на память, хи-хи, — и лицо её расцвело самой яркой улыбкой, которую мне доводилось видеть. Но тотчас же она была сменена грустным закусыванием губы. — Что-то не так? — Да нет, просто задумалась о своём. Неважно, такое бывает. Ты видел мои рисунки? — Нет. — Я тебе тоже как-нибудь покажу. Та я, которую ты знаешь, рисовала же в прошлом? — Да, она любила живопись. Помню, как подарил ей на день рождения прелестнейший портрет. — Портрет её самой? Я одобрительно кивнул, и снова лицо моей собеседницы засияло, только на этот раз ничто не испортило эту искреннюю радость, и мы так и вышли из кафе в течение пары минут. Гуляли ещё долго. Вскоре наши тени растянулись на дороге. Температура не была шибко низкой, поэтому холодно не было, хоть руки немного замерзали. Прохаживаясь как-то по мосту, я непроизвольно остановился, и взгляд мой, безучастно скользнув по возлюбленной, потерялся на небе и паре розоватых клубах облаков на нём. Я загляделся на это небо. Смотрел так, будто годами не видел его, и очень долго ждал, чтобы снова узреть эту красоту. Оно разбередило меня настолько, что я случайно обратился к Мирай: — А помнишь, как… — и тут же прервался. Помнит она. Как же. На лицо моё набежала тень. — Помню — что? — спросила Мирай, в зрачках которой можно было увидеть небольшую тревожность. — Я с тобой знакома всего лишь один день, не забывай. — Прости. Я просто задумался о своём. И такое бывает. — Эх. Ну ладно, — она воззрела в сторону закатного солнца, и её щёки воспылали под морозными багряными лучами. Глаза как будто бы заблестели какой-то надеждой, и с томно напряжённых губ упало: — Скоро стемнеет. Мне уже как-то холодно. Давай пойдём домой? — Давай. Устала? — Ага. И в последний раз окинув взглядом облака, я с Мирай медленно стал волочиться в сторону дома. По дороге много мыслей роились в голове, так что я порой выглядел со стороны слишком потерянным. Сияние розовых снегов заворожило меня. Невообразимая лёгкость дыхания — тоже. Юная девушка подле руки так же не осталась без внимания моих искрящихся глаз. Всё кругом меня радовало. И я даже не знал, почему. Просто было хорошее настроение. Сегодня много узнал о Мирай. Действительно, большая часть вещей в её характере и жизни переменилась. Не мог утверждать, что мне это нравилось или не нравилось. Слишком мало времени ещё прошло. Однако отрицать того, что я заново влюбился, было нельзя, ведь я снова ощущал то самое волнение сердца! И как же оно по-странному превосходно! Как же… как же здорово, все-таки, жить на свете! Этим распиралась моя душа в те минуты. Мирай этого не слышала, не знала, а мне было так хорошо!.. И так весь путь. Успешно проводив её до квартиры, я был удостоен прощальных объятий, а после — вернулся к себе домой, точно как вчера: с тем же бодрым духом и щекочущим трепетом миокарда. Из интересного, что происходило до конца дня, можно будет выделить сообщение от «Неистового Феникса» в дискорде. «Спасибо за турнир, отец», — написал он мне в личном сообщении. Я спросил его: «Ты о чём?». «Завтра расскажу поподробнее», — последовал ответ. На этом наш маленький диалог закончился ввиду блокировки им меня. Мой сонный разум это событие никак не потревожило. На часах к тому времени уже доходило одиннадцать, и за неимением иных обязательств или каких-либо желаний я провалился в беспамятство. Я помню чудной сон, что привиделся мне той ночью, до мельчайших деталей. Всё началось и закончилось в воздухе. Я стоял на дирижабле, золотимый багровым светом вечерней зари, овеваемый какой-то зимней прохладой. Мне не было холодно, но одет я был по-осеннему. Казалось, что высота, на которой я находился, невозможна ко взятию для такого аэростата. Это было очень высоко — я мог проходить от одной части поверхности судна к другой без опасения жизни (более того, мне были подвластны законы гравитации, я мог буквально парить в воздухе по собственному желанию, точно какое-то эфирное существо). Внизу, виделось, как будто бы на земле — пелена облаков, окрашенные под стать закату. Я на секунду вдохнул воздуха — на удивление, дышалось легко; в один момент даже подумалось, что легче, чем где-либо ещё. После этого я позволил себе сделать прыжок. Прыгнув на футов триста над поверхностью, мои ноги твёрдо приземлились аккурат по центру всего цеппелина. В воздухе меня неожиданно сковало невыразимое ощущение пустоты, одиночества в пространстве, словно в космосе. На высоте, которую не могут осилить даже сильнейшие из птиц, сердце моё ликовало при виде того ранее невидимого великолепия небес. Я сделал ещё прыжок и приземлился на то же место — снова пустота нахлынула на меня всего, внутри всё точно сковало капканом. Бессмертная красота, граничащая с вечным уединением души. Выше — ещё грустнее, ниже — гибель. И что же я тут делаю, подумалось мне. И вдруг по всему телу пробежал леденящий холод — трепет, что в последний раз я испытывал только рядом с одним человеком… Я обернулся — и на фоне прелестнейшего, но бессмысленного пейзажа рдеющего неба стояла, мило улыбаясь, Мирай. Её глаза смотрели с ранее мной неведомой теплотой, точно на первую юношескую любовь. Она была настолько очаровательна, что сначала мне даже показалось, будто сам закат явил передо мной свой лик. Нам даже не приходилось говорить. Между нами была как будто бы прямая линия — любые мысли доходили в мгновение ока, и эта волшебная телепатия, на радость, совсем не подводила — не припомню, чтобы мой сигнал хоть раз не приняли, или чтобы я не принял — её. Первое, что предложила Мирай, — это станцевать. Да, танец. Она, по всей видимости, обладала теми же нечеловеческими способностями, что и я, так что мы спокойно могли сыграть какой-нибудь фантасмагорический вальс. Вмиг эта пигалица вспорхнула на несколько футов, застыла в воздухе — и будто бы дотоле я не чувствовал её такой воздушной, — и тотчас же протянула мне руку, расплывшись в улыбке, от которой не устоял бы ни один прекраснейший эндимион. И стоило ей только это сделать, как вся атмосфера неизбывной тоски и бесконечной пустоты вокруг разбилась в одночасье. Я обомлел на секунду, протянул ей в ответ руку, как к Богу — Адам, и был готов станцевать с ней под ласковый аккомпанемент величественной просторной высоты — музыка, неуловимая ухом, но чётко ощутимая на метафизическом уровне; проще говоря — музыка высших сфер. Я взвился в синеву неба, присоединился к своей возлюбленной и сразу же стал свидетелем бесконечного торжества красоты, которое вряд ли может даже присниться или прийти под сильнейшими галлюциногенами: солнце стремительно затухало, и наши лица уже переливались красным оттенком; вверху — чистейшее синее небо, лазурный атлас, готовый с минуты на минуту обратиться в глубокую космическую тьму, пылью рассыпав на своде рой блистательных звёзд — и я был уверен, что они смогут восхитительно воспеть своим ярчайшим сиянием всё великолепие момента слияния в танцевальном вихре наших с Мирай сердец. Очень низко под нами, точно волны в море, пенились облака, не давая и шанса взглянуть на то, что происходит ещё ниже. А может, и не происходит там ничего? Вдруг под облаками — пустота? Ну и пусть! Сейчас никому до этого нет дела. Особенно мне и Мирай. В один момент во мне словно возроптали голоса столетий, неизъяснимая сила тут же обременила меня — я обнаружил себя всемогущим. И от нежной крошки напротив исходила такая же сила. Всё стало ясно — весь этот мир в данный момент принадлежал полностью нам. И тут я услышал: «Танцуй, как Терпсихора, наполни каждое движение душой, в безграничный полёт улетай!», — эти слова были моими. И вот, мы начали наш воистину головокружительный воздушный вальс. Её глаза мерцали, подёрнутые влагой, с розоватым оттенком, и настолько они выглядели счастливыми, настолько сияли, что моего воображения совсем не хватало представить себе, что же за блаженные видения таились за ними. Мой взор ни на мгновение не отцеплялся от её, думаю, он полностью отражал всё, что видел перед собой. Мы неутомимо кружились в воздухе — и никого не тошнило, голова не кружилась, сплошное веселье и ни с чем не сравнимая радость любви. Эти захватывающие движения в воздухе продолжались около минут трёх, после чего мы приземлились на дирижабль и продолжили свой пляс уже там. Рок-н-ролл, джаз, блюз, вальс — я даже не знаю, как можно было охарактеризовать весь наш танец. Он совмещал в себе все зажигательные стили, но моментами успокаивался и начинал играть превосходный медляк, который, наперекор привычке, не был таким уж медленным: во время переходов мы аккуратно рассекали воздух, сохраняя прежнюю скорость. Это, правда, сложно описать, и я уже совсем не говорю о чувствах! Неописуемое бурление во всём мне тогда заставляло разум находиться одновременно в двух состояниях: мечтательном и приземленном. Я мечтал, пока Мирай описывала кружения, был рядом с ней каждую секунду, думал о ней, наслаждался ею и подслащивал её пируэты поддержкой своих. Таков был наш танец. И длился он всего несколько минут — но для нас это была целая вечность. Вечность торжествующей красоты и движения жизни. Последнее, что я увидел, прежде чем пробудиться, — её счастливая, полная удовлетворения улыбка на горящем фоне небес. А после — потолок своей спальни. «Мирай, я люблю тебя…», — прозвучало вдруг в могильной тишине комнаты. За окном уже во всю кипел рассвет.