Глава седьмая: «Встреча».

«Уже не спишь, Хэмфри?», — донёсся голос из ниоткуда. — Снова ты… — я озлобился. В комнате было пусто, но никого и не должно было быть. Такая связь между нами уже случалась. «Это я, верно, — спокойно, даже с какой-то хитрой усмешкой ответило нечто. — Ты уже два дня провёл в новой обстановке. Что скажешь?». — Урод ты, вот что я скажу! — я присел на постели, и лучи восходящего солнца обласкали моё лицо. — Обманщик, двуличная тварь! «Кричи сколько хочешь, меня это сильнее забавляет. Но, как я успел поглядеть, ты и не особо-то жалуешься. Намерился вернуть себе прежнюю жизнь! Какая прелесть. Я буду всегда смотреть за тобой, знай это. И если у тебя получится принести мне то удовольствие, которого мы, бесплотные создания божьи, лишены, бывает, десятилетиями, то тебя будет ждать сюрприз. Не скажу, какой. Однако тебе понравится — гарантирую, — последнее слово он выделил особенным ударением и членораздельностью». — По барабану мне. Катись отсюда, выродок! «Как скажешь. Я все равно ненадолго явился. Сообщу только напоследок, что день сегодня обещает быть интересным. Ты же ведь так многого не знаешь…». На этом какие-либо звуки перестали слышаться у меня в ушах, и вокруг снова воцарилось безмолвие. Оно казалось поистине волшебным в комнате, залитой фантастическим утренним заревом. Экран телефона, к которому я лениво потянулся к тумбочке, показал «7:48». Просидев ещё пару минут, я встал с постели и пошёл делать свой извечный утренний ритуал. После умывания и завтрака меня внезапно осенила идея прогуляться по городу. Просто так, одному. Пока я одевался, неожиданно стало грустно от того, что я до сих пор не выпросил номер у Мирай. Мог бы, конечно, найти её страничку где-нибудь на «Фэйсбуке», но почему-то этот вариант был откинут куда подальше в закромах сознания. Думал, что не премину записать свою любовь в контакты при следующей встрече. С таким светлым пунктом в планах я и покинул квартиру. Во время похода к автобусной остановке я как-то поглядел на окно квартиры Мирай, и внутри возникло резкое желание встретить её сейчас же. Но вряд ли бы эта пташка ранним жаворонком вспорхнула из своего гнезда поутру только для того, чтобы увидеть моё мутное лицо и спросонок сказать: «Доброе утро, Рэй». А ведь такое уже когда-то случалось! В прошлой реальности нам неоднократно приходилось встречаться и в семь, и в восемь часов утра возле наших подъездов, чтобы напополам разделить такую сказочную и неповторимую романтику восхода дня. Какие же мы были непутёвые повесы! Сила чувств — и такие решения. Что поделаешь — сердцу, ведь, не прикажешь, мы просто непомерно были больны любовью. Дорогого стоят те дни, и сейчас я бы всё отдал, лишь бы повторить хотя бы один — тот, где разные непринужденные фразы дышали бы самой явной радостью и счастьем; где мысли друг о друге бы соблазнительно занозили наши сердца; где весёлое расположение духа можно было бы приписать одному только соприкосновению наших взглядов. Впрочем, это всё возможно было повторить в новой реальности, но я думал, что этот план пока работает исключительно наполовину — с моей стороны. Не успел я опомниться, как ноги уже довели меня до остановки, а автобус — тут как тут. Я вошёл, всё ещё порабощенный раздумьями, в сущности не видя перед собой никого и ничего. Так встал в свободное место у окна и продолжил туманно взирать куда-то в пространство. По прошествии минут трёх пришёл в себя. За окном вовсю искрился далёкий пейзаж: небоскрёбы в свете восходящего солнца — таков был первый его брошенный пламенный взор, что я заприметил, успев оторваться от своих мыслей. «Красиво…», — губы воспроизвели эту мою фразу, но едва ли кто её услышал, даже я сам. Далее я лицезрел весь салон автобуса. Люди были до тоски неинтересными. Право, хоть время от времени и возникает любопытство отдельными субъектами, но тогда это был по-настоящему заурядный автобус: на сиденьях находились в основном люди в возрасте, однако были и пустые места; многие из стоящих подчас поглядывали на них, только садиться вовсе не планировали. В любой иной день я бы сказал: «Не понимаю таких людей. Если есть место — так садись!», но в той поездке и мне самому не хотелось куда-либо приземляться. И даже не знаю, почему. Наверное, у каждого есть свои причины не садиться на свободное сиденье в автобусе. Что касается самого контингента проезжающих со мной, то тут всё было серее серого: одни люди, похожие на меня, так же отстранённо смотрели в окно, сражаясь с зевотой; другие — осматривали людскую фигуру за фигурой так, словно без этого их поездка окажется неудачной вылазкой; третьи — дремали; ну, а оставшиеся либо болтали между собой (если говорить о парочках), либо слушали музыку и вдумчиво смотрели в телефон. Самый обыкновенный автобус. Ничегошеньки интересного. Кроме одного угрюмого мужчины, стоявшего возле дверей. Зелёные глаза его нащупали меня среди пассажиров, сердце моё участило свой бег, и будто бы ледяной кол начал пронизывать кишки. От неожиданности встречи с этим человеком я поневоле выдавил смущенную лыбу, но стоило этим болотным зрачкам блеснуть высокомерным презрением, так улыбка моя была тотчас сжевана, и лицо стало красным, как мак. Однако в выражении человека по ту сторону автобуса проскользнула надменная радость. Радость, я точно знал, — за те синяки, что мне поставил его подопечный днём ранее. Мы не перекинулись с ним ни словом. Зато как бы общались глазами. Сначала в его взгляде читалось что-то вроде: «Получил своё, сопляк?», а в моём в ответ — «Да, конечно, только вы не знаете, что это часть одного большого плана. Так бы я ему ни за что не дался». Далее, через несколько минут, он выдал: «Ты мне больше не интересен. Не попадайся на моём пути, иначе тебе несдобровать». «Да ну, думаю, это последняя наша встреча», — весело ответили мои очи, а прямая линия губ деформировалась у краёв — они чутка поднялись. Более я не находил нужным смотреть на эту крысу. Когда руки достали из кармана телефон, внимание моё к ней окончательно было утрачено. Теперь я был занят внезапным уведомлением. «Фэйсбук». Заявка в друзья — Мирай Прайс. «О, серьёзно?», — изумился я и принял заявку. Далее мне пришло сообщение: «Привет, Рэй! Давай сегодня после школы погуляем?». Естественно, я ответил положительно. И только после этого мне вспомнилось, что действительно — она уже встала, причём сто пудов за полчаса до заявки в друзья, ведь ей надо в школу! А в данный момент она идёт прямиком к автобусной остановке, чтобы подхватить тот же маршрут, по которому движусь сейчас я. «Дурак! Надо было остаться и предложить проводить её до школы!». Но автобус уже давно уехал от моего дома, а следовательно и никакой утренней встречи с Мирай не будет. Разбередив сонный мозг пылкой агрессией в свою же сторону, я вышел на ближайшей остановке. Тогда у дверей продолжал стоять Ратрин, только я не удосужился посмотреть ему в глаза напоследок, однако затылком почувствовал их токсичный след на себе. Они чуть ли не прожгли мою кожу сзади — зато выступила неприятная испарина. Как только я покинул автобус, морозный бодрящий воздух обдал щёки румянцем. Глубоко вздохнув, я поплёлся в сторону школы Мирай. Всё же проехаться далеко не смог. Всего каких-то минут пять-семь езды — и снег вновь хрустел под ногами. Я проходил мимо продуктовых магазинов, когда окрест народу было раз-два и обчёлся, хотя за витринами активно мелькали силуэты. Меня внезапно догнал невысокий мужчина лет тридцати, с длинным чёрным хвостом, торчащим из-под плотной енотовой шапки. На теле его красовались изящное кожаное пальто, под ним — шерстяной коричневый свитер; утеплённые брюки каштанового цвета и зимние туфли. Гражданин этот выглядел крайне уверенным и всем видом своим внушал мне, как это бывает у юношей, какой-то первобытный страх. — Слушайте, мне кажется, я вас знаю, — сказал он, войдя со мной в один темп ходьбы. И тут же мне показалось то же самое. — Вы кто? — спросил я, насторожившись. — Да так… Давний друг ваш, — ответил неизвестный таким тоном, будто уже готов зарезать меня на месте. — Я думаю, что вижу вас впервые. Или нет… Голос ваш знаком очень. Может, мы где-то пересекались? — Ха, точно-точно! — беспечно произнёс он. — Пересекались, ещё как! В игре одной. Турнир из-за тебя всрали, вот недавно совсем. А вместе с ним и двадцать пять кусков зелёных, эх! Я прекратил идти. Вместе с шагом чуть не потерял пульс. Рот мой раскрылся, но звуки не шли. — Что, память отшибло, Рэй? — произнёс «Феникс». Это был он. И только после этих слов я распознал его. — Ты… ты… — бормотал я, дрожа. — Ты что, со мной в одном городе живешь? «Феникс» расхохотался. — Ну, конечно, дурень! — бойко заревел он. — Забыл меня, что ли, совсем? Или ты и Гарри позабыл? Совсем ничего не ясно стало. Что за день жутких встреч? Откуда «Феникс» знает Гарри? Но не успел я и задать ему этот вопрос, как его могучие руки тут же схватили меня за воротник и ударили об ближнюю стену. — Ты, ушлёпок грёбаный, — зарычал «Феникс», — говори: почему предал нас? Что с тобой творится в последние дни? — Я не знаю ничего. Ничего не знаю! — завопил я. — Мне сейчас совсем не до игр, пойми! — Это не повод бросать команду! Мы готовились к этому турниру полгода! Ты и сам говорил, что тебе нет дела ни до чего, кроме игры! — Прости, я не знаю, что мне отвечать. Отпусти, пожалуйста. «Феникс» оторвал меня от стены, ударил о неё снова, после чего одним махом повалил меня в крохотный сугроб. Я не мог сопротивляться. — Ещё раз спрашиваю: где ты, мать твою, был вчера? — Я гулял с девушкой! — ответил честно. — С девушкой, да? — он вдруг поднял меня с земли, установив на ноги. — Да, — ответил я с отдышкой. — Какой же ты все-таки zero, Рэй. — сказал «Феникс» так, словно перед ним очутилось глупейшее создание на Земле. — Так, ведь, нельзя. Выиграл бы ты свои пять тысяч — тогда и потратил бы на девушку, а ты прежде всех нас променял на… бабу. Урод паршивый! — и он снова ударил со всей силы мне по носу. На мгновение почудилось, будто он его сломал. Благо, это было лишь первое ощущение. Пронесло. Тем более, я даже устоял на месте. — Прости… — только и обронил я. А после — капли крови стали падать на снег. Мне сделалось очень больно и совестно. — Сдались мне твои извинения! — крикнул «Феникс» и оскалился, точно волк. — Вспомни Гарри! Разве я не дал обещание? Обещание, в котором сказал, что буду валандаться с тобой и Адамом — который, кстати, наотрез отказался со мной общаться, — что отращу волосы и сделаю причёску, как у самураев периода Эдо — в знак того, что никогда не забуду брата! Тут у меня случился нежданный припадок. Боль ретиво заползла в мою голову и словно отложила там миллион болевых личинок — личинок с иглами и лезвиями, что впиваются в мозг ежесекундно, не давая и шанса на вздох. Опять… опять эти чёртовы воспоминания! Но эта боль была такой силы, что прежние подобные пароксизмы — просто какая-то щекотка. Я застонал, завыл на всю улицу, как будто бы меня разрывает на куски, будто бы в эту минуту меня избивает полчища тюремных надзирателей со стальными дубинами — бьют по ногам, рукам, по пальцам, по груди, животу, черепу — и вот-вот я не выдержу, точно взорвусь кровавой бомбой в одночасье. — Что за?.. Чёрт! — «Феникс» поспешил удалиться, пока я чуть ли не в конвульсиях бился в снегу. Во время адских мытарств, через иглы и лезвия боли неудержимым потоком лились воспоминания мне в мозг. И сразу тот пейзаж пиццерии, который приходил мне уже единожды, стал ярким — передо мной сидел «Феникс», и я жал ему руку. Следом я встречаю его и ещё четверых парней где-то на улице в летний зной. Далее он плачет где-то в помещении, метается от одного угла к другому с ножницами в одних руках и локонами густых темных волос — в других. Он что-то говорит мне, а я и слова разобрать не могу. Хотя… в один миг я услышал что-то про вшей и невозможность терпеть. Он бросил ножницы в стену и пал наземь, продолжая сокрушать всё вокруг своими слезами. После этой сцены пришла другая — где мы с ним фотографируем виды того самого озера, где утонул Гарри. Это была весна невесть какого года. И по окончании кадра последующие воспоминания ускоряются, они одно за одним начинают всплывать с чрезмерной скоростью, превращая моё сознание в мутную кашу. В одну секунду, после бесчисленно пережитых событий, видения начали тускнеть, образуя огненную виньетку. И пламя разгоралось до тех пор, пока не сгорело к чертям последнее изображение — и не наступила тьма. Доброе большинство из увиденного я, конечно, запомнить никак не смог, но теперь оно всё хранится у меня в голове. В беспамятстве я услышал ненавистный голос: «Что, удивлён встречей с Кристофером Фоксуэллом? Ты сейчас отвечать мне не можешь, но я и так знаю, что ты просто шокирован. Знай, я управляю всеми твоими воспоминаниями об этом мире. Я их не стирал, а спрятал. Потихоньку открываю тебе их, в эти моменты у тебя случаются головные боли, но это нормально. И тем они больнее, чем больше я тебе открываю, прими к сведению. Также я влияю на сны — причём на твои и твоей ненаглядной! Теперь ты знаешь чуточку больше и, возможно, что-нибудь можешь предпринять в случае чего, хе. А пока поспи, Рэймонд Хэмфри». Проснулся же я в больничной палате. Белесый потолок — первое, что увидел после мрака. Ко мне приставили капельницу, и на носу был пластырь, — второе. Ночь за окном — третье. Безупречное убранство комнаты, где я лежал, — четвёртое. Ну и наконец — странное спокойствие на душе. Как будто всё недавно произошедшее — только сон. Однако на сетчатке глаза успела отпечататься встреча с братом Гарри. И, лёжа в тепле, я уже совершенно невозмутимо воспринимал этот факт. «Неистовый Феникс» — это Кристофер Фоксуэлл, старший брат Гарри Фоксуэлла. После гибели младшего, Крист отрастил волосы и сделал прическу, как у японских самураев периода Эдо. Он знал, как умер Гарри, и не винил меня за это, в отличие от Адама. Наоборот, Крист возжелал стать моим другом, а дальше я, словно воспевая дружбу с Гарри, подсадил его на игры, даже не думая о какой-либо вражде. Адама я потерял, но у меня остался он — Кристофер, принявший рок судьбы старший брат Гарри. Мы уже давно дружим в этой реальности, а я об этом и не знал. Только новые воспоминания помогли узнать. А есть ли толк от них? По сути, встреча с Кристофером была спонтанной и неразрешённой. Возможно, мне стоит проверить сообщения в «Дискорде» по возвращении домой. А сейчас вопрос: как я оказался в больнице? В палату спустя некоторое время зашла Маргарет Прайс. У неё был пакет в руках и, при виде меня в сознании, она уронила его, чувственно улыбнулась и сказала: — Как же я рада, что ты в порядке, — и она, подобрав пакет, подсела на стул возле постели. — Спасибо за визит, миссис Прайс, — ответил я. — А как я сюда попал? Помню только, как упал посреди улицы… — Мирай тебе помогла. — А? — Не доезжая буквально пару остановок до школы, она увидела тебя, лежащим без сознания на земле, и сразу попросила водителя остановить автобус. Тот послушался, она выбежала — и молнией к тебе. А дальше вызвала скорую, набрала мне, я — твоей маме. Кстати, твои родители заходили, как только тебя сюда поместили. И вчера тоже. Сегодня утром также. — Погодите, а сколько я тут уже лежу? — Третий день уж. Врачи сказали, что это всё очень похоже на то, что ты сильно головой ударился. — Да, вроде, нет… — «Хотя меня били, но всё несколько фантастичнее». — Хе-хе, я сам не помню, если честно. Который час? — Девять вечера. Я как закончила работу — так сразу сюда, как и вчера, как и позавчера. Мирай тоже тебя после школы навещает, — тут она как-то хитро ухмыльнулась. — Думаю, если я ей позвоню и скажу, что ты очнулся, она тотчас же побежит сюда. Хочешь? — Я был бы не против увидеть её. — Отлично. Тогда я сейчас же наберу ей. А ты пока поешь… — Маргарет начала доставать из своего пакета ещё один с чищенными яблоками, бананы и воду. — Спасибо, конечно, но воду, я думаю, мне и так дают. — Ничего. Попьёшь и этой. Ну, подожди немного, — и она ретировалась в коридор. «Три дня, значит. Получается, сегодня уже суббота». Тогда никакие мысли особо не приходили. Ещё бы, мне нужен был отдых после пробуждения. Я точно знал, что останусь ещё на одну ночь — для сдачи всяких анализов и прочего. Выйду на свободу только завтра. «Какие у меня планы на воскресенье? Вроде, мы с Мирай хотели поехать на свалку…». — Она уже едет! — восторженно сообщила Маргарет Прайс, ворвавшись в палату. — Хорошо, благодарю вас, — я руками помассировал глазные яблоки и виски. Она походила туда-сюда по помещению, после чего выдержанно проговорила: — Раз сюда скоро прибудет Мирай, то, думаю, мне нечего тут делать. Я тогда пойду! Я молча кивнул и засмотрелся в окно. — Не забудь поесть, пожалуйста, — сказала на прощание миссис Прайс и растворилась в дверях палаты. «И всё же… как Крист нашел меня? — всё размышлял я. — Это же явно не случайность, что он нагнал меня, когда на улице было ни слуху ни духу. Он выжидал момента. Следил за мной. Люди, конечно, бывают жуткими тварями! Однако, не подумал ли он, что стал виновником чего-то большего, чем просто избиение? Даже если и так, всё равно же убежал в страхе. Побоялся того, к чему жизнь его не готовила. Прямо, как я, когда его брат утопал в проруби… Только я не покинул труп». Пока моя возлюбленная воодушевлённо неслась сюда во весь опор, я ел оставленные её матерью фрукты и предавался упадническим думам. Ко мне также заходила медсестра — убедилась, что я пробудился, сказала мне что-то, да и удалилась. До прихода Мирай оставалось ещё минут пять. И вот я увидел её. Она зашла со сдержанным строгим лицом, но стоило ей увидеть моё несколько задумчивое выражение, так строгость тут же передала эстафету искреннему счастью. В руках у неё не было ни цветов, ни еды, ни напитков — ничего. Как получила сообщение о моём пробуждении, так сразу рванула сюда, как и говорила Маргарет. — Рэй! — воскликнула она и подскочила к койке. — Всё-таки, ты живой! — Конечно, живой. Благодаря тебе, по крайней мере. — Не смотри на меня так! — давешняя строгость вернулась на дистанцию. — Я могла и не сидеть с той стороны автобуса, знаешь ли. Тебе просто повезло. Но… Господи, я так рада, что ты очнулся! — она не плакала, только села на стул, прильнула к моему животу и закрыла глаза. Я тихонько погладил её по голове, по волосам, по уху. — Извини уж, что так вышло. Я и сам такого не ожидал. — А что с тобой случилось-то? У тебя шла кровь из носа, когда я подбежала тогда. Тебя опять били? Опять Адам? — Н-нет, это был не Адам. Меня побил брат покойного Гарри. — Брат Гарри? — Мирай отреагировала так, будто впервые слышала о том, что у Гарри был брат. И ведь и вправду — Кристофер Фоксуэлл был лишним кусочком пазла в уже сложенном ранее изображении. Мой ляпсус, что не рассказал Мирай о нём во время откровения у неё дома. — Ты умолчал о нём тогда… — Прости, дело в том, что я и сам не знал о нём до встречи. — О чём ты? — Фантомные воспоминания, — обозначил я объяснение. — Помнишь мой малюсенький приступ в пиццерии в день нашей первой встречи, когда мне пришло смутное видение прошлого этой реальности? Так вот, сегодня, стоило Кристу объявиться, мне резко вдарили сотни, тысячи воспоминаний. Это случилось после того, как он меня избил. Спросишь за что — я отвечу: потому что я безответственная мразь, что предала команду и в день турнира пошла гулять с такой красавицей, как ты. Но это всё второстепенное. Главное — что вызвало такой резкий приток информации в один момент. — Выдержав небольшую паузу, с моих уст слетело: — Я не знаю. — это была новая ложь, которая послужила очередным снежком в обрастающем коме лжи. — Но факт остаётся фактом: я получил всю нашу историю с Кристом, от самой первой встречи, до последней. И почему-то мне кажется, что последняя наша встреча в самом деле окажется последней. Однако и это не важно! Отвечаю на твой вопрос — я потерял сознание из-за этого самого урагана картин, всплывавших перед глазами. И да, конечно, это было невыносимо больно. Думаю, больнее этого я в жизни ничего не испытывал. Мирай пошелестела пальцами по моему одеялу, покачала взором от одного края койки к другому, как бы собираясь с мыслями. На миг прикусив губу, она выдала: — Ничего не понимаю уже. Это как-то всё слишком сложно, Рэй. Что с тобой творится — Бог его разберёт. И вроде хочется узнать, но это же все совсем не соответствует логике, идёт против устоявшейся реальности. Да ты и сам не можешь понять, что происходит, что уж там говорить… «Везде, где бы ни появлялся этот чёрный ублюдок, логике места нет, — гневался я, выслушивая Мирай. — Он сам издевается над ней. Издевается надо мной, над всеми нами. Проклятый паразит! Нашёл клоунов…». Вздохнув, я разомкнул рот и, слегка приоткрыв зубы, промолвил: — Если хочешь, могу больше не забивать тебе голову этими вывертами моей измученной башки. У тебя у самой своих дел невпроворот. — Да нет, мне всё равно интересно, продолжай уведомлять меня! И ещё… у меня есть одна новость. Ну, как новость — ей уже день есть. — М? — Мне вчера сон приснился, — начала Мирай как бы нараспев. Я внимательно прислушался. — Там были ты, я и еще какой-то мальчик. Мы втроем гуляли по гигантскому озеру на окраине города, и в один момент этот мальчик провалился под лёд. Ты стоял как истукан первые секунд десять, а я взяла тебя за руку и потащила к проруби. Так мы вместе спасли этого пацана. А потом ты его ругал сильно, и я поддакивала… Скажи, Рэй: это, ведь, твоя прошлая реальность, да? А мальчик — это Гарри Фоксуэлл, верно? Слова, некогда услышанные во мраке, враз прояснились в рассудке. «Так ты теперь и к ней полез, мудила…», — досадно произнес я про себя. — Значит, сейчас к тебе приходят воспоминания, которым и вовсе нет места в твоей жизни, — сказал я, покачав головой. — Ну да. Что-то тут происходит. И лишь бы из-за меня ты не пострадала. — Да ну. Это же просто сон, — Мирай держалась позитивно. — Возможно, созданный по твоим рассказам. Не обязательно же воспоминания из какой-то там параллельной вселенной. «Ты-то так думаешь, а я правду знаю, — мысленно отвечал я. — И сказать не могу. С другой стороны, что черныш ей сделает? Напрямую влиять на реальность он не в силах, а боль причинить может только, если завалит её видениями, как меня. Да и это вряд ли. Сдаётся, что единственное его влияние на Мирай — это сны, не более. По крайней мере, я на это уповаю. А если у него есть какие-то нераскрытые козыри — пусть уж лучше сперва меня убьёт, чем тронет её!». — Рэй, с тобой всё нормально? — глаза Мирай смотрели понуро. — Ты опять помрачнел… — Извини, — я чуть осклабился. — Много думаю. Давай оставим эту тему. — Хорошо, — и снова в светлых зрачках вспыхнула искра задорности. — Тебя завтра уже выпишут. — Ага. Мы хотели поехать на свалку, да ведь? — Именно так. Позвони мне, когда отпустят. С утра, наверное. — Надеюсь. Путь предстоит не очень-то близкий. Думаю, заглянем в кафе перед поездкой, ты не против? — Поесть я люблю, так что только за! — Вот и прекрасно. Далее мы ещё немного поговорили на прозаические темы, и к половине одиннадцатого палата опустела на одного человека. Я не знал, что мне делать, поэтому съел ещё одно яблоко, банан — да и лёг на боковую, хотя был в курсе, что мне предстоит ещё пройти через ряд процедур. «В любом случае меня разбудят», — решилось в мозгу, и веки сомкнулись. О дальнейшей ночи рассказывать смысла нет. На часах доходило десять, когда я стоял у порога больницы и ждал возлюбленную. Ветер вяло пощипывал щеки, и было восхитительно дышать свежим воздухом после едких медикаментозных ароматов. Сердце приятно щекотал трепет предстоящей встречи. Не успело пройти и десяти минут, как на горизонте отчётливо стали видны черты знакомой фигуры. Только ныне на ней была надета шинель тёмного цвета и как будто бы она выглядела жёстче прежнего пальто, её ранее видеть мне не доводилось. Да и на голову впервые была надета вязаная шапка, которая превосходно подходила общему виду Мирай. За спиной у неё громоздился чехол для гитары. Она подходила всё ближе и ближе, и взор у неё сверкал таким же волнением, которое закралось ко мне во взгляд. — С выпиской! — с запалом поприветствовала Мирай, и что-то звякнуло в чехле. — Привет. Мы будем играть в уличных музыкантов? — с вычурной наивностью поинтересовался я. — Ха, да, на свалке будем играть военные мотивы. Но сперва, припоминаю, ты обещал кафе! — Верно. Сейчас туда и направимся. Ну, пошли! И в бодром здравии мы покинули территорию больницы. Долго искать забегаловку не пришлось — первая попавшаяся и стала нашим недолгим пристанищем. Под душевные завывания Элтона Джона для себя я заказал капучино и блинов с беконом, а Мирай за мой счёт попросила зеленый чай, глазированный пончик и ещё какую-то булку. Денег я не жалел, да и сумма не била по кошельку. Наша чета уселась за столик возле окна. Пока Мирай что-то ломалась с телефоном, я рассеянно наблюдал, как белоснежные облака за окном медленно переползают от одного края окна к другому. Смотреть на эту долгую гонку было занятием не особо отрадным, и уже спустя какие-то секунды безмолвие между мной и Мирай разрядил официант, который принёс нам напитки и пончик с ещё одной булкой. — Ура, еда! — восторженно сказала моя подруга, взявшись за мягкое тесто. Я же пригубил кофе. Мирай попробовала сладость — и на лице у неё выразилось неподдельное, странное удовлетворение, словно она держит в руках не обыкновенный глазированный пончик, а тот самый «золотой» канноли из Канзаса. — Такая вкусная… — На здоровье, — промолвил я, по-джентльменски кивнув головой. Сделав ещё пару глотков горячего напитка, я увидел, как к нам несут мои блины с беконом. Их только-только элегантно расположили у меня под носом — а первый кусок уже полетел ко мне в рот. Да, я был невероятно голоден. Вчерашние фрукты ни в какое сравнение не шли с сегодняшним деликатесом. А вдобавок ещё и соус сметана — объедение, честное слово. — Рэй, а вот как ты думаешь: почему в пончике — дыра? — спросила Мирай, откусив ещё кусочек булки. — Как можно было допустить столь крупный недостаток в столь безупречном блюде? — Я слышал, есть пончики и без дыры, — прожевав, сказал в ответ. — Правда? И кто же те спасители человечества, что додумались залатать её? — Может, такие же привереды, как ты, но с умением готовить, — шутливо ответил я и заправился беконом. — Надо как-нибудь будет поискать их заведения… — после этих слов Мирай доела свой десерт и, благовоспитанно вытерев рот салфеткой, стала дожидаться меня. В целом, перекус вышел хорошим. Я не почувствовал себя сытым после одной тарелки, но и заказывать ещё желания не возникло. Мирай же очень даже наелась, так что душа у меня осталась спокойна. После этого мы направились на нужную нам автобусную остановку, чтобы оттуда отправиться в полуторачасовое путешествие по городу. Потом нам ещё предстоял путь пешком в десять минут. Если для меня сесть в автобус представлялось делом обычным и даже до скуки рутинным, для Мирай это было сродни козням в адском котле. Она всей душой ненавидела общественной транспорт. Ненавидела скопление людей в нём, особенно их взгляды. Стоит ей только заметить свободное место — так она сразу занимает его и больше как бы никого вокруг себя не воспринимает. Так случилось и в то воскресенье. Мы вошли в автобус и, когда двери ещё даже не закрылись, тут же приземлились на два передних стула. И всё. Для юной пигалицы в салоне с этого момента — никого, кроме неё и меня. И именно поэтому она позволяла себе спокойно болтать со мной на разные темы, как бы успокаивая себя этим. Да, она нервничала, ведь, пусть и не существует никого, кроме нас, факт присутствия такого внушительного количества людей давил на неё. Её разум не мог забаррикадироваться ото всех, как бы Мирай ни старалась. Странно, конечно, но у неё это работает так: кругом — ни души, но всё равно нервозно. А я только рад был отвлечь её от автобусного общества непринуждённым разговором. Да вот только в один момент разговор этот пошёл совсем по другому направлению. Опять заговорили о семье Мирай. И о своём отце она силилась говорить как можно холодней. — Он был не самым лучшим, не так много зарабатывал банкиром, но, по крайней мере, ценил меня и маму. Он не жалел денег нам на подарки, всегда ставил работу на второе место, а на первое — семью. Прилежный семьянин, словом. Любимый папа. Только надо было же ему податься в юристы! Ему как-то частный заказ перепал, ну, как раз поездка в Германию. Там и разбился. А знаешь ли ты, Рэй, что фамилия моя — это не его вовсе. Он был Даррелл Рейн, а не Прайс. Когда женился на маме, решил взять её фамилию, потому что своей стыдился. Дескать, дождь — это вообще как-то уныло и, возможно, даже приносит несчастья (он, в общем-то, был весьма суеверным человеком, и верующим, конечно). Так и стал Дарреллом Прайсом. Ну, и фамилия у меня соответствующая. — Понятно… — только и выдавил я. — Семья у нас была и вправду хорошая, — продолжала Мирай. — Почти примерная. Если бы только не ссоры, в последнее время участившиеся. Мама стала властвовать над отцом, а ему это не нравилось. В ход шли различные оскорбления и аргументы из разряда: «Ты даже фамилии родной своей стыдишься, мою взял — разве это не доказательство твоей незрелости?». О да, он был тем ещё большим ребёнком. Довольно наивным, в меру глупым, но когда надо, он включал серьезность на максимум — и тогда его было просто не сокрушить. Строптивость его не перебивала упрямость мамы, так что я предполагаю, что он согласился принять тот заказ на выезд в другую страну лишь за тем, чтобы дать маме отдохнуть. Вообще, мой отец как-то хотел переехать всей семьёй в Россию. Не знаю почему, но ему эта страна очень импонировала. Возможно, что, если бы он был жив, мы бы с мамой сейчас были по ту сторону Земли. Мирай окончательно забилась в себя. После слова «Земли» она чуть не заплакала. — Понимаешь, я много раз в последнее время проклинала его за поведение — за то, что он всё меньше и меньше уделял внимание мне и маме, — подолгу засиживается как бы на работе, возвращается домой поздно, и Бог знает, где он был на самом деле; завел друзей, так уходит с ними в выходные отдыхать; на охоту всё чаще выходить стал в свободное время. И я не понимала, почему он так делал. Однако теперь, стало быть, поняла. Он осознавал, что если ссоры с мамой так и продолжатся, развода не избежать. Да и сам он просто уставал от них, даже сильнее, чем мама. Потому и избегал её, чтобы хоть насколько-нибудь ещё продлить ту недоидиллию. Только в его отсутствие мама сетовала на то, что «мой папаша забивает на семью»… И сейчас я всё ещё не знаю, можно ли было избежать конца? Всё это время на нас то и дело пялили пассажиры автобуса. Но Мирай они не тревожили, как и меня. Хотя некоторые из взглядов буквально лапали нас, и они настолько были полны некоего отвращения, жалости и дикарского любопытства, что так и хотелось вскрикнуть на весь салон: «Хватит на нас смотреть, вы, уроды!». Однако я не решался такого сделать. Я и не знал, что отвечать Мирай — ей-богу, по-прежнему не знал, как реагировать на подобные откровения. Но моя ненаглядная уже говорила, что достаточно и простого слушания. И если ей от этого легче, то и мне спокойнее. После всего высказанного я мерно гладил её по прильнувшей к плечу голове. Она как-то успокоилась, и взволнованный мой взор одарил весь автобус просьбой: «Пожалуйста, отстаньте! Дайте человеку прийти в себя». Мирай в итоге задремала на добрых сорок минут, пока не была озвучена конечная остановка. Из автобуса мы вышли вместе с ещё двумя женщинами. Впрочем, они ушли в противоположную сторону от нашей цели. Загородом, конечно, куда прохладнее и пасмурнее. Нас обдувало метелью, и её напевы были печальными, но много хлопот она не предоставляла. Наша пара пошла вдоль небольшого поля, что походило на маленькую арктическую пустыню, с замусоренными оврагами, после чего завернула в чарующий хвойный лес и, пройдя сквозь него полмили, достигла-таки совсем безобразной и будто бы усопшей свалки. Тут и там на ней возвышались грубые металлические башни, груды металлолома тоскливо лежали всюду под снегом, который никто не чистил, казалось, с самого начала зимы, и меня всё время не покидало чувство заброшенности. Описывать там и вправду нечего, разве что — события, которые произошли далее, ведь именно здесь-то я и встретил Мирай Прайс, которую до этого дня не знал никто, кроме неё самой. В один момент она достала из чехла старенькое полуавтоматическое ружьё своего отчима. Оружие всем видом кричало о своём возрасте, но до сих пор нормально функционировало. Лицо временной хозяйки махом посуровело. — Рэй, будь добр, найди несколько банок и выставь их на ту башенку, — Мирай указала на неуклюжую четырёхфутовую постройку из металла в ярдах десяти. — Хорошо, — я выполнил её просьбу. На это потребовалось около трёх минут. — Ну, что. Пора показать тебе, на что я способна, — она встала в позу стрелка, глаза через мушку воинственно поглядели на мелкие баночки вдали. Я находился рядом, в пяти футах. — Уши будешь закрывать, а? — Не, думаю, выдержу. — Хо-ро-шо… И в секунду она нажала на курок. Пуля за пулей вылетали из дула, поражая мишени одну за другой. И в самой Мирай вдруг что-то переменилось. Что-то обнаружилось в её слабом, хрупком теле необыкновенно живучее, о чём нельзя было догадаться взглянув на её внешность. Мирай стреляла с такой уверенностью и стойкостью, с какой вряд ли бы стал стрелять рядовой солдат в армии. Жадным до крови взглядом она как бы прожигала путь для пули, а затем нажимала на спусковой крючок — и эта самая пуля в мгновение пролетала по проторенной воздушной тропе всё расстояние до цели. Видно было, что каждый патрон в ружье Мирай использовался на стопроцентный успех — ни единого промаха не было мной зафиксировано за время её стрельбы. Сама она так упорно и самозабвенно стреляла, что не заметила, как с неё слетела шапка. Вся эта завораживающая серия выстрелов продолжалась всего каких-то секунд пять. В качестве мишеней мной было выставлено шесть банок. И за эти пять секунд их не стало… Я был — точно сражённый молнией, со звоном в ушах. — Ну, как тебе? — повернулась Мирай ко мне. — Слушай, а твой отец… он был хорошим стрелком? — У него было, чему поучиться. Но то, что ты сейчас увидел, — результат трёхлетних тренировок уже после его смерти. Если бы оружие не заедало время от времени, я бы стреляла ещё лучше. Но, на удивление, сейчас оно не заедало. — Прекрасно стреляешь, — кивнул я. — Спасибо, — сказала она без изменений даже в интонации. Всё это время она была пугающе холодна. А шапку поднимать всё не решалась. Или ещё не заметила потерю? — Хочешь попробовать? — Я?.. Она впервые улыбнулась с поездки в автобусе. Но улыбка эта была с вызовом. — Да. Это же так занятно! Попробуй же! — она протянула мне ружьё. Я, чуть помешкав, взял его. — Никогда прежде не стрелял. — Ничего страшного. Просто берешь, встаешь в стойку, ну же, — она показала, как именно нужно встать, и я встал, — потом приклад — к плечу, далее прицеливаешься, ну и спускаешь курок. Не так уж и сложно. Только, думаю, сначала нужно перезарядить тебе его. Дай-ка… Она выполнила забытое дело и снова отдала мне оружие. Я повторил все действия ещё несколько раз и остался уверен в том, что запомнил всё. Мирай за это время уже подняла ранее отстреленные банки обратно на место. Моя задача заключалась в поражении хотя бы одной. Под тяжелым взглядом моей маленькой наставницы мне на плечи невесомой снежинкой упала какая-то тревога. Тогда я ещё и не знал, что это за тревога на самом деле, и решил, что это обыкновенный страх облажаться — в принципе, доля правды в этом была. Я глубоко вздохнул, сомкнул-разомкнул веки, ещё раз сосредоточился на мишенях — и надавил на спусковой крючок. — Есть попадание, — сказала Мирай тренерским тоном. — Давай ещё! — Я серьёзно попал?.. — для меня этот факт стал откровением. — Давай ещё! — боевито продолжала просить подруга. — Сейчас, — я по кругу повторил то же, что и несколькими мгновениями ранее. Снова поражение. — А ты меткий, — с гордостью подметила моя возлюбленная и потрепала меня по плечу. — Ещё давай. Я выстрелил ещё три раза — и все как один успешные. — Какой же ты молодец, Рэй! — ликовала Мирай с заметной одержимостью. — С первого раза так не каждый сможет! Горжусь тобой, горжусь! — и она кинулась мне на шею, а внутри я ощутил странное давление. Словно из меня воспитывают убийцу. — Как будто на войну готовишь, — с иронией заметил я. — Глупости, я просто впервые увидела подобный талант. — Сразу видно, одно из увлечений — а горишь им как! — Хи-хи. Конечно. Ведь я не бесполезная. Я не принял во внимание последнюю фразу. — Хе. Слушай, ты говорила, что у тебя фотоаппарат с собой будет… — А, да! Он у меня с собой. Я его в чехол тоже положила, там места хватило. — Мирай достала старенький «Polaroid» из глубин тёмной материи. — Сделаем фоточку? — игриво спросила она. Я положительно качнул головой. На снимке, который мы сделали тем днём, на фоне заснеженной свалки стоят два подростка двадцати и восемнадцати лет, юноша и девушка. В руках у девушки величественно теснится старое ружьё, а на её милом лице лежит печать какого-то самодовольного умиротворения. Юноша же с искренним счастьем смотрит в объектив, приобнимая свою спутницу, и даже ещё не подозревает, рядом с каким человеком стоит.