1. Сгоревшая мечта

      – Pieds! Ставьте стопы! – команда лопается, как хлыст, под куполом зеркального зала, и отражается обратно от стен, будто от этого зависит чья-то жизнь. Возможно, так оно и есть: – Вторая позиция! Ну! Отлично! Колени подкашиваются, по спине ручьём течёт пот, глаза закатываются от усталости. Тренировки не щадят никого, но никто не жалуется, потому что бессвязное бормотание тяжело расслышать в бесконечном потоке классической игры пианино. Чайковский снова и снова, как петля наказания. С мазохистическим усердием я сильнее нужного напрягаю ведущую ногу. Жалобный скрип колена, мною придуманный, улавливается отдалённо. Моя личная маленькая трагедия. И от этого на моём изнеможённом трудом лице проглядывается тень улыбки. Остаётся всего три дня до бала кровавых туфель и стеклянных нервов. До схватки под девизом «всё или сдохни». Девчонки и мальчишки со всего мира, нарядные и голодные, выдрессированные до костей, будут рвать друг друга, как собаки. Унижение достигнет точки невозврата и начнётся череда насилия: супер–клей в волосах, изрезанные в ненависти костюмы, возможно, дойдёт и до стеклянной пыли в пуантах и сплетней, что острее ножей.       – Стоим, держим руки в третьем положении! – женщина на курьих ножках пролетает сбоку от меня. Слабый ветерок вместе с приторным следом духов обдаёт моё тело, и я слегка расслабляюсь. Колено перестаёт метафорически скрипеть, а плечи, будто придавленные пуховым одеялом, опускаются: – Аморет! Я испуганно выпрямляюсь, как марионетка, рвущая себе нити. Парочка позвонков болезненно хрустят. Лилит хихикает сзади, как крыса в стене. Я шепчу, почти без звука: – Иуда. Лилит снова смеётся. Её смех, словно шелест платья Афины. Но мадам Бессон всё слышит. Даже если ты не дышишь – она почувствует. Периодически мне кажется, что эта женщина обладает аномальными способностями. – Vous êtes complètement déboussolé, – пена ярко-красной помады срывается с её губ вместе с плевками. Один – прямо в лицо бедной Берзе. –  Жерар, дорогой, оставь пианино. Дамы, на сегодня тренировка окончена. Rentrez chez vous! Жир на её щеках колышется, как воды Стикса. Каблуки долбят паркет, пока она исчезает в кишках академии, перед этим окинув нас зорким взглядом исподлобья. Ноги исступленно гудят. Боль медленной ядовитой змеёй поднимается от пальцев к бёдрам, заставляя покачиваться почти на каждом шагу. Сегодняшнее занятие абсолютно точно выжало меня досуха. Спустя семь минут вся наша группа сидит на скрипучей длинной лавке в раздевалке, переводит дыхание и выжимает волосы, пропитанные липким потом. Лилит падает на кафель и обнимает его щекой, как смертное ложе.       – Мне вот интересно, – начинает подруга, – а как долго мадам Жировая Прослойка будет миксовать французский и английский языки? Она думает, что мы нуждаемся в дополнительных уроках по иностранной грамматике?       – Ты издеваешься? – с  другого конца лавочки слышится раздражённый и уставший голос Агнес. – Не понимаю, откуда в тебе столько оптимизма. Сплю и вижу, как ты питаешься нашими положительными эмоциями по ночам, поэтому и ходишь с дебильной улыбкой на всё лицо. Даже Аморет не выдерживает, только посмотри на неё!       – Ой, да ладно тебе, – тянет Лилит, переворачиваясь на живот, чтобы лучше видеть говорящую. – Она всегда так болезненно выглядит. Иногда у меня закрадываются подозрения, что ещё чуть-чуть и эта мадам отбросит коньки.       – Я, может, и уважаю тебя, как человека, но не настолько сильно, чтоб игнорировать такие фразы, – недовольно тяну я. Девчонки смеются, и, пародируя мадам Бессон, протягивают в один голос, заканчивая фразу: «Так что закрой свой рот, напыщенная проститутка с узких улиц Марселя!» – Кстати, все уже определились с отборочным этапом? После моего вопроса в воздухе повисает неуютная тишина. Несомненно, именно она и является ответом. Мы дружны, но кто даёт нам гарантию, что другие люди, а уж тем более другие нации, будут благосклонны к нам? Отборочные этапы с дополнительными нервными срывами – жестокая игра на выживание. В дело идут не мелкие пакости, а самые настоящие драки и последующие травмы, о которых я задумалась на тренировке. Скоро все эти воображаемые помехи обретут тела и глаза, жаждущие видеть перед собой падение других, не своё. Нас пятнадцать. Мы – старшая группа академии. Взрослые, осознанные люди, понимающие, чего они хотят от балета. Трое: Агнес, Рене и Берзе бросят это дело сразу же, как получат диплом. Им не повезло стать надеждой родителей на исполнение оставленной в юности мечты. И когда танцуют, в их каждом движении слышится крик: «это не моя мечта, не мой огонь». Даже па у них, будто удары – себя о сцену. Семеро других думают над отчислением, поэтому с ещё большим усилием сжимают губы до побелевшей кожи. И ведь нельзя их осудить. Сейчас их рот, что изначально был шрамом от общения, и вовсе кажется зашитым. Безумно талантливые, но прогоревшие, девочки тащат в руке чемодан невыполненных мечт и ведь не бросишь же его почти у финиша, но и тянуть его за собой уже почти невозможно. Лишь пятеро, среди которых я и Лилит, понимают, что мы либо будем заниматься этим делом всю жизнь, либо…       – Аморет, ты не вывезешь, – тонкий голос Берзе вырывает меня из тягостных мыслей. – Ты же знаешь, какая там нагрузка. Про соперничество я молчу. Это невозможно пережить, не сойдя с ума. Плечи, в этот раз придавленные горечью, плавно опускаются. Спина скручивается в знак вопроса и брови почти встречаются на переносице. Я понимаю, что она права, но принимать это не хочу. Балет – это не сцена. Это мясорубка. В нас вбили понимание всех рисков в первый же учебный день. Мало тех, кто оканчивает балетное училище и сразу идёт институт. Ещё меньше тех, кто оканчивает институт и попадает в театр. Тех, кто работает в театре всю профессиональную молодость, пока не рушатся суставы, ещё меньше. Однако мечты и затаённая на мир злоба толкают меня вперёд с самого детства. Разрушительный коктейль чувств отравляет нервную систему, запрещая останавливаться. Если тренироваться, то до голодных обмороков. Если рваться вперёд, то до поцарапанных в кровь коленей, на которые я обязательно буду падать не один раз. И я вовсе не хочу быть живой. Я хочу быть вечной, обрисованной сладкими словами в балетных памятках, высеченной на оборотах век любителей и ценителей. И если цена – кровь, то я уже надела пуанты. И они – красные.

***

Классическая музыка, этакая старуха с белыми крыльями, ведёт меня, нежно направляет. Звук почти ощутимо поправляет тонкие запястья, придерживает их, помогает. Он осторожно контролирует напряжение мышц, практически сводит на нет моё волнение. Правая нога взмывает в воздух, вторая на мысе пуанта. Дубль батман фраппе, гранд батман жэте, ронд де жамб пар терр. Словно заклинания, что открывают врата в иной мир. Музыка обрывается, и я замираю. Без неё магия крошится под ногами, теряется незримая поддержка, ускользая сквозь пальцы. Ощущение потери длится до конца короткого эха, отражающегося от зеркал. С удивлением обнаруживаю, что грудь моя волнительно вздымается, лёгкие работают почти на исходе. В глазах немного темнеет, но я терпеливо и осторожно встаю, занимаю первую стойку и делаю лёгкий реверанс перед комиссией. Поднимаю взгляд, вижу тренера, что в восхищении прикрывает рот рукой. Ещё секунда и комиссия начинает вежливо аплодировать. В глазах мадам Бессон я вижу что-то до неприличия личное. Почти неуловимое движение глаз, судорожный вздох и мимические морщины. Отмотать бы время назад и увидеть за неприятной впоследствии внешностью этой женщины ту балерину, что мечтала, но не смогла. Она не дошла до профессиональной старости, просто махнула рукой на попытки стать известнее Элизабет Платель и осталась мелким портретом в списке выступающих. Обременённая потерей мечты и одиночеством, мадам Бессон, по своим рассказам, конечно же, сразу нашла мужа, выскочила замуж и родила троих несносных сыновей, что при одном упоминании балета неизменно фыркают носом. В её глазах мы видимся искуплением. Почти забытым, удачно сожжённым и погребённым под слоем быта. Я в беспокойстве оглядываюсь, но сзади никого, только зеркало, отражающее выстроившуюся у противоположной стены мою группу девочек. Мой озадаченный вид вызывает озорную улыбку у Лилит, что стоит в углу парадного зала, где проходит первый отборочный этап. Она быстро показывает мне язык, в глазах её пляшут опасные огоньки. Никакой потери, как в глазах мадам Бессон. Только жажда, только голод.       – Что ж, – мужчина в очках звучит неестественно звонко. Тембр его голоса можно легко спутать с женским, потому что в конце каждой фразы его тональность подлетает вверх, заставляя в раздражении хмурить брови. – Поздравляю вас, дамы, первый отборочный этап окончен. Прошу вас выстроиться в ряд, лицом к комиссии. Нас пятнадцать. Мы – старшая группа. Агнес, Рене и Берзе скрещивают пальцы, молятся не пройти. Семеро других стоят ровно и их лица не выражают ничего, кроме полного недовольства происходящим. Я и Лилит стоим рядом плечом к плечу, молча оказывая друг другу поддержку. Осторожно поворачиваю голову влево, кидаю взгляд на других трёх девочек, кто так горел попасть в японский балетный тур. Зое и Ивет осторожно утирают слёзы, пытаясь сделать это как можно элегантнее, словно они стряхивают с плеча невидимые пылинки. Жаклин же стоит в абсолютной растерянности. Я сочувственно поджимаю губы, понимая, что она допустила грубые ошибки в произвольной программе и даже если бы она идеально оттанцевала следом идущий, заученный до дыр, танец невесты, она бы всё равно не прошла отбор. Однако внутреннюю легкость, которую я испытываю практически каждый раз, когда танцую, сдувает ветром. Перед глазами утро сегодняшнего дня и испуганный голос тренера с неожиданно проскакивающим марсельским акцентом. Её сумбурные извинения в том, в чём она невиновна: отбор должны пройти все. Ранее подписанные документы с отказом, оказываются шелухой, хоть и написанной идеальным почерком. Приехавшая раньше на два часа комиссия объявляющая, что все танцовщицы обязаны провести разминку перед ней. Растерянные взгляды подруг и еле удерживаемые на ресницах слёзы мадам Бессон. Мужчина с голосом женщины кашляет с такой силой, будто надеется увидеть свои лёгкие. Кривым движением руки он поправляет очки, что так забавно накренились в сторону и начинает говорить, вновь повышая тональность: – Те, кого я назову, делайте шаг вперёд. Если ваша фамилия не прозвучит, вы не прошли отборочный этап Франции. После этих слов, вся наша группа взялась за руки, безмолвно поддерживая друг друга. Мы всегда были рядом. Близко, срастаясь корнями, становясь роднее с каждой изнурительной тренировкой. Все одиннадцать с половиной лет мы прикрывали друг друга, заматывали друг другу колени, чтобы они, не дай бог, не вылетели на итоговых выступлениях. Мы молились друг за друга и приезжали в больницы огромной толпой, если кто-то из нас надолго выходил из строя. Шутя, мы называли себя шведской семьёй с огромными привилегиями. Однако стали обычной семьей, где каждый из нас по-разному травмирован и очевидно чем-то недоволен, как бывает с каждым непутевым родственником. Поэтому сейчас мы поступаем как семья – молча находимся рядом. Те, кто не хочет заниматься балетом, те, кто горел этим и так же быстро выгорел и те, кто до сих пор этим горит.        – Зое Арно, Ивет Бинош, Лилит Борель, Аморет Кюри, Агнес Обри, – тишину разрезает голос. Не издавая ни звука, каждый, кого называл член комиссии выходит из строя, аккуратно отпуская руки стоящих рядом. Те, чьи фамилии и имена звучат, отражаясь от зеркал, закрывают глаза и делают маленький шаг вперёд, болезненно руша эту связь, это единство. Открывая глаза, мы продолжают молчать. Никто не прыгает от радости, никто не начинает плакать, никто ничего не говорит. Мы молча терпим потери. Мадам Бессон замирает, оглядывая нас. Она словно не верит в то, что когда-то девятилетние, совсем маленькие девочки, теперь добиваются таких высот. Пускай не все, пускай кто-то допускал ошибки намеренно, лишь бы их не трогали. Мы выросли. И это произошло так неожиданно, так рано, что сейчас, именно в этот момент даже в моих глазах начинают скапливаться слёзы. Я стою и думаю: «Вот оно. Жертвы приняты, алтарь напитан кровью. Сцена зовет».       – Седьмого ноября, то есть через семь дней, в восемь утра по Франции, у вас самолёт. Прямым рейсом из Парижа до центрального города Японии – Токио. Мы искренне желаем вам успехов, вы все здесь огромные молодцы. – Члены комиссии встают. Кто-то из них даже пытается улыбнуться. Не стоит. Мы теперь другие.

***

      – Жаклин, милая, прошу тебя, успокойся, – нежно шепчет Зое, оплетая худыми руками дрожащие плечи подруги, как бинты на открытой ране. Нас пока что пятнадцать. Но мы уже не старшая группа. Окружив нашу подругу плотным кольцом тоскующих тел, мы пытаемся подобрать слова, которые будут звучать искренне, а не лживо. Вкус победы оказывается вовсе не пьянящим, он отдаёт пеплом сгоревшей мечты. Особенно для Агнес. Она тревожно поджимает губы, винит себя за то, что допустила меньше ошибок, чем Жаклин. Пропустила, не считала, сбилась. Поэтому именно её имя стояло выше в списках тех, кто забирает в выигрыше. Однако Зое переживает больше всех. Она слишком близка с балериной, чьи мечты и стремления рассыпаются прахом на глазах у нас всех. Она пытается осторожно взять Жаклин за руки, делясь абсурдным теплом надежды, пытается сжать в объятьях сильнее, украдкой ведёт подбородком по чужому плечу, но балерина лишь отчаянно вырывается, захлёбываясь горечью. Сквозь зубы всасывает воздух, как будто пытается вернуться в свое тело. А после: переодевается. Исчезает. Для нас – уже навсегда. Теперь нас четырнадцать. Мы уже не старшая группа. Мы не прощаемся, потому что прекрасно знаем (на самом деле просто надеемся), что когда-нибудь мы точно увидимся. Дипломы будут вручать поодиночке, пофамильно, поэтому даже такой торжественный день облачается в траур. Мы молча собираем вещи и по очереди выходим. Один человек раз в пять минут. Я не назову это традицией, это, скорее, со временем стало удивительной привычкой. В нашей группе всегда были те, кто успевал вылететь из раздевалки раньше всех. Изначально это была я, которая ненавидела балет всей душой в детстве. Злость копилась во мне, начиная с макушки и заканчивая кончиками пальцев. Сейчас же, в последний наш общий день, таким человеком стала Жаклин, которая в первый день балетной академии освещала улыбкой каждый угол, скрытый тенью. Раздевалка медленно пустеет, настенные часы неприятно тикают, намекая на то, что наше время неумолимо заканчивается. Время дружбы и стойкости проходит, настаёт момент быть слабыми. Агнес громко плачет, изредка срываясь на крик, приглушаемый ладонями, плотно прижатыми к лицу. Она сидит в конце лавочки, раскачиваясь вперёд-назад, всё ещё коря себя за свою неосмотрительность. Вечно весёлая Лилит больше не улыбается. Она обнимает себя за плечи и, сгорбившись, смотрит в пол, будто в пропасть. Несправедливость мечты разбивает души пятнадцати человек, сводя их к потухшему костру. В голове скачет больная мысль написать отказную от поездки, чтобы моё место заняла Жаклин. Рот снова ощущается зашитым после следующей мысли, смердящей кровавой радостью: «но ведь победила я и мне никто не помогал». В раздевалке остаётся пятеро человек. Взрослые, осознанные люди, не понимающие, чего они хотят от жизни. Впервые за одиннадцать лет мы становимся чужими, стирая воспоминания о совместном детстве. Сидя в одном помещении, дыша одним воздухом, имея почти одинаковые воспоминания. Чужие. Мы сломанные и повзрослевшие, если двадцать лет можно считать за юношество. Мы словно резко подскакиваем на кровати глубокой ночью, просыпаясь от кошмара. Нас словно окатывают ледяной водой, и мы кричим, просыпаясь, параллельно захлёбываясь ей. Правда оглушает, показывает зеркалу поломанные души и мерзко ухмыляется. По неизменному слову «дружба» тянутся тонкие паутинки трещин.

***

      – Лоренс! – Крик матери в сантиметре от моего уха выбивает из меня оставшийся воздух. – Твоя дочь бесполезна! Я в очередной раз изучаю глазами темноту, потому что зажмуриваюсь, в ожидании звонкого удара по не тянущемуся колену. Однако ничего не происходит, и я удивленно приоткрываю глаза, сидя в неполном шпагате. Понимаю, что руки матери, усердно сжимающие мою плоть до этого момента, исчезли, но оставили за собой краснеющие следы. Аккуратно поднимаю голову, опасаясь череды ударов. Всё ещё ёжась на паркетном полу, оглядываю свои тонкие ноги, исхудавшие от постоянных диет. Покрытые синими гематомами и ярко красными следами от шлепков, они напряжённо дрожат, как у новорожденного жеребёнка. Отрываю взгляд от искалеченного тела и опасливо смотрю в угол комнаты, откуда до меня доносятся странные, будто искаженные звуки. Мать, словно синица, мелко дрожит в стальных объятиях отца. Она что-то щебечет ему на ухо, понижая тон до еле слышного шёпота. Она изредка поглядывает на меня и взгляд, которым она до этого смотрела на отца, кардинально отличается от того, которым она прожигает меня насквозь. Я отвожу взгляд, снова опускаю голову. Бороться бесполезно, но я прекрасно знаю, что это мама! Она обязательно меня полюбит, если я сделаю то, чего она так сильно хочет. Зажмуриваюсь, и, сжимая губы в тонкую кровоточащую линию, я выгибаю переднюю ногу, давлю на колено руками, сдавленно мычу. Родители, до этого занятые только собой, обращают на меня животные взгляды. – Господи! – голос матери меняется. Теперь он мед, сахар, морфин: – Аморет! Моя девочка, моя девочка! Она порхает вокруг меня, пока я давлю своё колено к полу, пока я вытягиваю стопу до вылета больших пальцев из суставов, пока я смотрю на медленно появляющуюся темноту перед глазами. Шпагат. Первый продольный шпагат, который я получаю при невыносимой боли. Но мама… Моя мама счастлива.