2. Надежда

      – Аморет! – тень коридора шипит моё имя. Звук все ближе, как и цоканье каблуков.  Раз. Два. Три. Палач приближается. Я прищуриваюсь, когда замечаю, что из тени выступают зелёные туфли. – Почему ты вернулась так рано? Твоя тренировка должна была закончиться в девять вечера. Ты что же, сама теперь себе расписание составляешь?       – Нас отпустили раньше, Арабель, – мой язык медленно протягивает имя собственной матери, словно смакует на вкус. Наши холодные голоса напоминают заледеневшую землю, в которой не прорастёт ни один цветок. – Я прошла отбор. Я уезжаю…смогу наконец уехать от тебя. Ты понимаешь это?       – Не много ли тебе чести, chère fille? – слабо освещённый коридор раскрывает внешность говорящей. Низкая, тощая, как голод, отвратительно точёная женщина. Её глаза, накрытые дрожащим веером искусственных ресниц, пытаются прожечь меня насквозь, навевая этим самые страшные воспоминания из детства. – Что я слышу? Ты уезжаешь от меня? Ты забыла, что все твои победы – мои, твои грамоты – мои и даже осанка твоя принадлежит мне. У тебя есть тело, которое я тебе создала. И ты будешь его использовать по моим правилам. Ты живешь и дышишь лишь потому, что я решила оставить тебе жизнь. Ты танцуешь лишь потому, что я этого хочу. И теперь ты говоришь мне, что без моего ведома, прошла отбор? Ты остаёшься во Франции, потаскуха. Не смей мечтать выше, чем я! В конце концов, Аморет, ты – мой шедевр. А шедевры не уходят, когда им вздумается. Моя дражайшая мать хорошо затягивает этот стальной обруч вокруг моей шеи. И запах духов, клянусь, все тот же, что и в детстве: приторный, сладкий, как труп в сахаре. Я проскальзываю мимо неё, оставаясь бестелесным призраком, что бродит по коридорам и поёт о боли и потере. Лишь в комнате, где из моих вещей лишь спрятанные под расшатанной половицей фантики от шоколадных конфет, из глаз вырываются слёзы. В тихом капанье солёной воды проглядывается неприкрытый животный страх, что топит тело в отчаянии. У меня есть только одна попытка выскользнуть из золотой клетки. Остался последний рывок – сорвать с себя оковы. Если я не смогу вырваться отсюда, то умру. Закончу то, что не смогла осуществить Арабель несколько лет назад. Со временем «счастливые» детские воспоминания были разобраны на запчасти, рассмотрены под разными углами. Любовь оказалась насилием, лишь словом из нескольких жалких букв. Этот набор звуков можно было использовать для чего угодно: неестественно вывернутый палец из-за неправильной позы — мамина любовь; гематома на рёбрах из-за слишком громкого дыхания — мамина любовь; диета на воде в двенадцать лет, потому что «кость должна летать, а не жрать» – безусловная мамина любовь. Аксиома, которую мне нужно было запомнить. Детская память настолько удивительна по своей натуре, что с возрастом ты становишься ей благодарной. Она усердно скрывает плохое, оставляя только хорошее. Отвратительные картины надежно скрыты за семью замками, остаются лишь очертания боли, остаются звуки, расплывчатые картины событий, но ничего точного и вызывающего слёзы не было. Почти не было. И все же детская память – мразь с добрым лицом. Она усыпляет, скрывает, стирает. Я с удивительной точностью помню, как заняла первое место в конкурсе юных балерин, когда мне было шесть. Хотя в этом возрасте дети учатся ездить на велосипеде и радостно смеются. Также чётко помню, как я смеялась, стоя на пьедестале, когда мне было семь. Хотя должна была радоваться походам в школу. И лишь по ночам, где сон так сильно бьётся в сердечные закоулки, приходит правда, и я вспоминаю то, вопреки чему заработала те места на кровавых конкурсах. Вспоминаю кровь на полу и железную статуэтку, тонущую в ней…

***

Япония встречает нас лёгким снегом и предвзятостью. Метро чистое и быстрое, а взгляды косые. Исподтишка нас фотографируют, периодически пытаются коснуться. Жгучее желание вернуться во Францию крепнет с каждой минутой, проведённой на виду у коренных жителей. Мы, хрупкой стаей подбитых птиц, пытаемся доехать до назначенного адреса и не вскрыть себе вены от тоски. Пару раз мы ссоримся, спуская друг на друга стресс, как бойцовских собак, но доезжаем. И это уже кажется успехом. Дни здесь врут, ярко, звонко. Они улыбаются, как идеальные девочки из рекламных буклетов – блестяще, бессмысленно, с глянцем и до рвоты. Они говорят: «смотри, ты же в Японии, на вершине пищевой цепочки!»  Но по ночам…оголяется страх перед неизведанным. И так по кругу. Кажется, что я бесконечно кручусь в пируэте, и меня всё безбожно раздражает. Раздражает звездоглазая кукла с лицом аниме-оленёнка и её розоволосая коллега, вечно суетящаяся, вечно живая, словно ей в позвоночник вставили мотор. Они кураторы, наши проводники. Три страны. И ноль общих слов. Они по всем законам le destin figé dans le sang, ни слова не понимают на английском (что уж говорить про французский), кроме «здравствуйте», звучащего, как проклятье, и «до свидания» – как пощечина. Сильнейший японский акцент из раза в раз царапает ухо, заставляет закатывать глаза в надежде увидеть собственный мозг. Раздражает старый блондин с челкой, которая закрывает ему половину лица. Эта абортированная пародия на эмо все еще верит, что он звезда, а не сгоревшая лампа. Он слишком говорит, слишком дышит, слишком существует. Он настолько свободно говорит на английском, что совершенно не затыкается. В голове стоит неумолкающий шум из-за его сумасбродства. Перед глазами до сих пор стоит истерика Агнес в аэропорту в Париже, где она хватается за столбы и просит, о нет, воет о том, чтоб её поменяли с отчисленной Жаклин местами. Кричит что-то о синдроме самозванца и мажет слезами по моей щеке во время дрожащих объятий. Паутина трещин на слове «дружба» с каждым днём становится всё заметнее. И всё это резко схлопывается. Я нахожу себя перед покусанной временем раковиной в туалете Токийского университета, который предоставляет нам общежитие и репетиционные залы с самым ужасным паркетом, который я когда-либо видела. Уже вечер, за окном непроглядная темнота и визги ветра, пробивающегося через щели. Я снова включаю холодную воду, зачерпываю ее ладонями. Умываюсь не из-за жары, а лишь потому, что иначе я начну кричать. Я выключаю воду и выхожу. Не потому что хочу. А потому что если останусь – раковина заговорит, укажет на недостатки и страхи. Медленно иду по коридорам, намеренно петляю, шаркаю пуантами по полу. Непроизвольно тяну время, оттягивая момент, когда стану живой, а значит – чувствующей. Я желаю избавиться от воспоминаний, от эха крика в голове. Оставшиеся в такое время немногочисленные студенты, как тени, оглядываются мне в след. Говорят между собой шепотом, как будто я – их персональное проклятие. Я не понимаю слов, но я знаю этот тон. Тон всегда выдает, даже если острый язык скрывают зубы. За три недели в чужой стране ты быстро осознаешь, что играешь не свою роль. Ты – не человек, ты – экспонат. Зоологическая диковинка. Вьющиеся густые каштановые волосы, синие глаза и кожа, будто ее забыли покрасить. Они не говорят – они смотрят. Я не горжусь своей внешностью, это не мой инструмент. Мой инструмент – осанка. Достаточно ли нежно я отвожу худую руку в сторону, и не сильно ли дрожит нога, когда я поднимаю её после беспрерывной тренировки в три часа? Я действительно предпочитаю не обращать на свою внешность внимание. Пучок на территории университета я не распускаю, поэтому мои ещё более диковинные для здешних глаз кудри еще никто не видел. Слава Деве Марии за мизерное снижение градуса внимания в мою сторону. Я не просто сгорела от повсеместных глаз, я обуглилась. Однако воспоминания пока что свежи: я помню, как унизительно стоять и терпеть все эти перешептывания за спиной, когда каждый третий японец считает важным показать на меня пальцем, словно я витрина в музее отклонений от нормы. Некоторые из них, кто был смелее, подходили и на ломаном английском спрашивали у меня: «а это точно твоя кожа? Она такая белая». Одинаковые вопросы. Одинаковые лица. Одинаковая злость во мне. В эти моменты Лилит и Агнес всегда отвечают за меня, потому что знают, ещё чуть-чуть и нас всем скопом выгонят из Японии с позором. Я помню самое начало, мы только приехали и нас выстроили по линеечке в ряд прямо перед университетом и сказали ждать. Изначально пришли трое: две девочки и один парень. Все трое японцы. Я думала, что сразу забуду их имена, но благодаря вовремя подобранным ассоциациям, смогла быстро адаптироваться. Всего девушек балерин двадцать пять человек. Страны, как на подбор: Россия, США, Франция, Германия, Южная Корея и Аргентина, непонятно как появившаяся в списке. Россия, Франция и США пригрелись под крылом двух девушек, что оказались общими кураторами: Сакура, как дерево, и Рен, как кувшинка. За ними не закреплена обязанность знать нас поимённо, и не было необходимости общаться на постоянной основе. Кураторам нужно: минимум – присутствовать на общих ключевых репетициях; максимум – поддерживать тёплую атмосферу между балеринами, чтобы мы не загрызли друг друга на фоне стресса и постоянной конкуренции. Помню тот момент, когда тайна чужой страны раскрылась, с позором уже для них. Девушки-кураторы взвыли волком из-за понимая того, что никто из нас не знает ни слова на японском, а балерины из России и США взвыли из-за осознания того, что кураторы не понимают английского. Был мат и ругань, чаще всего переходящие в свинячий визг из-за повышающих тон американок. Были мольбы и грозные крики с просьбами поменять кураторов. Только мы с девочками стояли в полном отчуждении от происходящего, рвано дыша чужим воздухом в чужой стране. Когда на сцену вышел парень и представился, группа девушек из России взорвалась хохотом, словно кто-то бросил в толпу гранату с надписью: «Шутка для избранных». Им весело, им знакомо и понятно. А мы – стоим, глухие, слепые, запоминаем только имя: Саске, как змея. И этого нам, в сущности, хватает. Под кураторством Саске оказываются оставшиеся три страны: Германия, Южная Корея и Аргентина. Он говорит на английском и говорит правильно: американский акцент, хлесткие фразы, ударения, выверенные, как на хирургическом столе. Слушать это больно, зависть шипит под ребрами. Из-за этого мы лишь злобно косимся на наших кураторов с поражающей агрессией, что нельзя спрятать за каменную маску спокойствия. После громкого крика какого-то старика, все балерины встают чуть ли не по стойке смирно. Смех и разговоры сходят на нет, утопая в неловком кашле. Перед нашей колонной из худых девиц, что явно снесут Вавилонскую башню, встаёт двое парней. Один из них подозрительно улыбается и раз в десять секунд смахивает с лица неуправляемую чёлку. Его длинные блондинистые волосы завязаны в ленивый хвост, что довольно симпатично развивается на ветру. Другой парень выглядит…странно. Волосы покрашены в яркий красный цвет, а лицо чопорное как у английской старушки, что родилась во времена Георга шестого. Оба свободно говорят на английском, что заставляет нас спокойно выдохнуть, радуясь маленькому проценту комфорта. Пересечение с русскими не закончилось построением перед входом в университет. Комнаты у нас общие, кухня – одна, а душевые, как Колизей без зрителей. Долгие разговоры во время знакомства с двумя из них: Лиза, как клятва, и Полина, как погибель. Главным плюсом этих двоих оказалось знание не только родного языка, но и английского, который они учили самостоятельно, и французского, которым их «мучили», по словам Полины, в школе. Однако если Лиза просто энергичная и постоянно что-то делает, то её подруга медленно, но максимально уверенно выводит из себя всех: тянет за собой мрак с ледяной уверенностью в том, что смерть – это идеальный повод для анекдота. Даже Лилит в какой-то момент не выдерживает. Спать она не уходит, вместо этого она начинает истерически строчить мне сообщения, где покрывает эту девушку такими словами, что мои брови лезут на лоб. Потому что Лилит – это олицетворение терпения, и если уж ее довели, значит, проблема действительно носит имя.

***

В стеклянной аудитории (так мы обозвали танцевальный зал с ужасным паркетом) тренировка подходит к концу. Нескончаемые практики по несколько часов, а это восемь или, что ещё хуже, десять, смывают границы дня и ночи, путая сознание. В укромном уголке аудитории, скрючившись, сидит Рен, устало потирая глаза. Спустя время мы с ней более-менее прикипели друг к другу, осознали, как сосуществовать, поэтому теперь очень живо общаемся через кривой переводчик. И теперь эта девочка со звёздными глазами покоряет меня каждый раз, когда появляется. Она говорит так много, хотя переписываемся мы с ней мало и редко. Я понимаю её через её поступки. Помню, как она в одиночку притащила коробку с бутылками воды в день самых изнурительных тренировок. От воспоминаний на моём лице вновь расцветает улыбка: ласковая и спокойная. Помню взгляд Рен, когда её со всех сторон засыпали словами благодарности на разных языках. Помню растерянность глаз и последующую неподдельную радость. Забавный момент, забавная девочка. Мы обменялись с ней контактами, и она слёзно уговорила меня скачать непонятное приложение, где можно переписываться. Однако нутро надрывно кричит практически каждый раз, когда куратор смотрит мне в глаза. Где-то глубоко в её зрачках таится сила, некоторая власть над каждой ситуацией. Но я приехала сюда не для того, чтобы искать друзей, их у меня достаточно, взять хотя бы Лилит, что была со мной и во время провалов, и во время взлётов.  Но я не забываю о ещё более странной девушке – Сакура, пробивная подруга Рен. Она помогла нам заселиться в общежитие без особых проблем, если забыть ту громкую ругать на японском языке с консьержкой. Девушка всё показала и уехала, перед этим навестив меня и Лилит лично. Она зачем-то довела нас до комнаты, аккуратно открыла дверь и зашла, совсем бесшумно проходясь по комнате, словно по собственным воспоминаниям. Как-то судорожно выдохнула, достала телефон:       «Я жила здесь четыре года. И прожила бы ещё столько же», – без эмоций колеблет воздух электронный голос, облачая тоску в английскую речь. И упорхнула, предварительно пожелав хорошего вечера. От неё остался лишь ненавязчивое послевкусие духов. Холодных и почему-то напоминающих о море Мне досталась кровать у стены, где было совсем незаметно написано почерком девочки-маньячки: «проститутка Учихи», как показал переводчик. Помню смех Лилит, что каталась по кровати, и как я с огромным рвением пыталась оттереть эту надпись. Но так ничего и не добившись, закрыла эту дурацкую надпись плакатом, который купила в ближайшем магазине. Вырванная страница с улыбающейся актрисой теперь охраняет мою ночь. На нём уродливым шрифтом написано имя девушки, что теперь блестит хрупкими ямочками на моей стене. Роковая блондинка Кей Китегава. И мне становится немного легче. Совсем чуть-чуть.

***

Когда я захожу в аудиторию, все оглядываются на меня, а потом, поняв, что ничего интересного не происходит, быстро возвращаются в состояние медленных амёб. Мягко киваю Рен и выдаю натянутую улыбку – ту, что клеится на лицо автоматически, как недопустимый лейкопластырь на ожог. Через секунду цепляюсь за станок сильнее, потому что у меня опять темнеет в глазах. Студенческая жизнь на удивительно маленькую стипендию напоминает необоснованную голодовку. Мысли о переведённых в иены деньгах, привезённых с собой в тайне от матери и любой другой живой души, греют сердце, а мысли о еде, купленной на эти деньги, раззадоривают желудок. Если это затмение перед глазами будет происходить чаще, а именно раз в пять минут, то видит Святая Дева, я упаду в голодный обморок. Не проходит и десяти минут, как тренировку заканчивают, всех отпускают по «домам». Лилит и остальные сломя голову мчат в общагу, а я, словно в замедленной съемке, одеваюсь в гардеробе и в полном одиночестве выползаю на крыльцо университета. Первый снег кружит перед лицом, что вполне ожидаемо для конца ноября. Он красиво подсвечивается фонарями, но я вновь хватаюсь за первое, что попадается под руку, в глазах темнеет чаще. Раз в десять минут. Оклемавшись, в сумерках я различаю три фигуры, что стоят в свете фар двух машин. Одна маленькая, женская, другие же две, словно статуи в храме, возвышаются над ней. Приглядываюсь лучше и узнаю в женской фигуре своего куратора-подружку.       – Рен! – мой французский акцент слышно за версту, поэтому на меня обращают внимание все три персоны. Девушка, оборачиваясь на меня, оживляется, быстро достаёт телефон и открывает переводчик, как и я. Понимая, что нельзя не поздороваться с двумя мужчинами-великанами, на французском добавляю:       – Bonsoir messieurs! Оставляя мужчин в лёгком недоумении, возвращаю взгляд на Рен, ласково ей улыбаюсь и быстро ввожу в телефоне:       «Ты не знаешь, где тут ближайшее кафе? Ещё чуть-чуть и я рухну в голодный обморок». Сразу замечаю её округлившиеся глаза, на английском добавляю:       – Всё хорошо. Просто хочу есть, – я произношу это чуть ли не по слогам, надеясь на то, что куратор поймёт. Однако не тут-то было и в конце фразы у меня темнеет в глазах до того сильно, что я начинаю падать на одного из мужчин. Он аккуратно подхватывает меня за талию и возвращает в исходное положение. Рассыпаюсь в словах благодарности и на французском, и на английском, параллельно ожидая ответа Рен.       «Аморет, насколько я помню, в соседнем квартале есть кафе. Вкусно и недорого, как раз для бедных студентов! Тебя довести или просто показать дорогу?», – написано на экране телефона девушки. Я машу руками в отрицании, ярко показывая то, что не хочу ехать на машине и в состоянии справиться самостоятельно, но меня перебивает мужчина, который меня поймал. Его голос не звучит, а течет, струится бархатом по пространству, заставляя сразу же замолкнуть и слушать, слушать, слушать. Бас живого голоса, непонятные японские слова оплетают тело и заставляют вникать, несмотря на то, что я не понимаю ни слова. Успеваю разглядеть мужчину перед тем, как в глазах снова темнеет. Он намного старше меня и выше. Минимум на полторы головы, если только визуально прикидывать. Широк в плечах, коренаст. У него длинные чёрные волосы, с запутавшимися в них снежинками. Они перевязаны чёрной лентой, и хвост перекинут на грудь. Большие глаза, чёрные, обрамлённые такого же цвета ресницами. Губы чуть пухлые, но слегка обветренные из-за несносной погоды. Одет он дорого и со вкусом знатока.       «Если бы у меня был такой мужчина, – подумала я, – он бы получал секс по расписанию. Утром и вечером». Глупая улыбка грозится залезть на лицо, но я вовремя сдерживаюсь, потому что этот головокружительный мужчина смотрит на меня и говорит:       – Мисс, – его голос снова взрывом шампанского ударяет мне в голову. Я в непонимании таращусь на него, а он открывает передо мной дверь машины. Просто, спокойно, буднично. В недоумении возвращаю свой взгляд на Рен, а та лишь сует мне под нос телефон, показывая страницу переводчика:       «Дядя Мадара очень хороший человек, он подкинет тебя до кафе! Отпишись, когда вернёшься в общагу!» Дядя..кто?! Чертовка Рен, такая милая, безмятежная предательница, подмигивает и быстро заскакивает в другую машину, которая почти сразу же отъезжает. Я хлопаю глазами, совершенно не понимая, чего от меня хотят. Этот «дядя Мадара» всё ещё стоит, держит открытую дверь, изредка моргает, ждет. Мои руки, спрятанные в карманах, мелко дрожат. Да, безусловно, он красив…       – «Дьявольски красив», – визжит внутренний голос. …Но я всё ещё в другой стране. Если я доверяю Рен, а я больше никогда ей, видимо, не доверюсь, то это не значит, что я доверяю её родственникам. Порыв холодного воздуха пробирает до костей, и меня от слабости начинает вести в сторону. Мужчина моментально вытягивает руку, снова возвращая меня на место. Если в первый раз он сделал это осторожно, словно я фарфоровая кукла, то сейчас он просто схватил меня за воротник пальто и резко вернул в вертикальное положение. Я нервно выдыхаю и оглядываюсь. Со стороны кажется, что Токийский университет заброшен. Во всех окнах ни намёка на хоть одну живую душу. Вновь гляжу на мужчину и в конец путаюсь в мыслях. Плюю на все предостережения здравого смысла, тихонько огибаю его исполинскую фигуру и плюхаюсь в салон машины. Зажмуриваюсь, когда вдыхаю запах настоящей, дорогой кожи, однако сразу же торопливо открываю глаза и, конечно, упираюсь во встречный взгляд совершенно другого мужчины. Я решаю начать паниковать заранее, поэтому чуть не кричу во всю глотку, однако «дядя Мадара» вовремя садится в салон сбоку от меня. Мир опять переходит на язык, в котором я только фон, и машина слегка борзо трогается. Разговаривать нет смысла, потому что никто бы меня не понял. Я тихо вздыхаю, а потом сдавлено мычу, хватаясь за голову. В этот момент мы начинаем резко поворачивать, и я валюсь на сидящего рядом со мной исполина. Этого Мадару… Безусловно, я сразу испуганно отрываюсь от него и прижимаюсь к своей двери, говоря на французском:       – Простите, месье, я виновата!       – Зовите меня Мадарой, мисс, – голос не столько говорит, сколько скользит по воздуху, будто пальцы по шелку, будто вино, разлитое на грудной клетке. Он говорит на французском! Мой родной язык на чужом острове. С маленькой примесью японского акцента, словно на дне бокала – капля яда. Мадара медленно стягивает кожаные перчатки с рук и кладёт их между нами, словно показывая, где граница между мной и им. До сюда – можно, а вот дальше – не стоит. Однако он не дарит мне ни единого взгляда, упорно смотрит вперёд, в сторону водителя:       – Кисаме, веди машину осторожнее. Вместе с нами едет дама. Кстати, мисс, – я смотрю на него широко открытыми глазами, словно не верю в то, что этот человек действительно так свободно говорит на моём родном языке, так ещё и отдаёт приказы на нём же. Его голос как сеть – и я уже не дышу:       – Как зовут такую прекрасную леди, как вы? Продолжая изумленно хлопать глазами, отмечаю, что руки начинают трястись сильнее. Голос «дяди Мадары» настолько безэмоционально удушлив и красив одновременно, что пульс у меня под кожей усиливается в разы.       – Аморет, – шепчу я, и собственное имя звучит рядом с ним, как нечто хрупкое. Мужчина улыбается. Совсем чуть. Как благословение, выданное преступником. И, наконец-то, поворачивается ко мне лицом. В сомнительной близи мне удаётся лучше разглядеть его лицо. Прямой нос без намёка на горбинку, густые прямые ресницы и брови, обрамляющие смеющиеся тёмные глаза.       «Настоящий красавец», – думаю я и сразу же залепляю себе мысленную пощёчину. Долго наслаждаться внешностью мужчины не удаётся, в глазах снова темнеет, поэтому я пропускаю большую часть его фразы. Она проходит мимо меня, как поезд на станции, и лишь обрыв хвоста врезается в слух:       – … Рен не всегда будет рядом, а те, кто умеет улыбаться, ломая тебе кости – будут, – Мадара на секунду смолкает. Тишина в машине становится плотной, как дым: – Так что держись поближе, Аморет, к тем, кто вас уже держит за горло… бережно.       – Простите, я не очень хорошо чувствую себя, – я осторожно прижимаю свою холодную ладонь к шее, ощущая, как под ней мерцает пульс:        – Что вы имеете в виду? Почему Рен не может всегда быть рядом со мной?       – Милая девочка, – тянет он так мягко, будто гладит. – Мир очень большой и в нём очень просто исчезнуть, как песчинка, – мужчина теперь поворачивается ко мне всем корпусом:       – Никто не может быть с тобой рядом постоянно, поэтому тебе не стоит надеяться на Рен. А вдруг тебя украдут и продадут в рабство? М? Не кажется ли тебе, что я мафиози, который прямо сейчас везет тебя на сделку? В озадаченности хмурю брови и молчу, а потом взрываюсь хохотом. Господи! Давно я таких забавных вещей не слышала, правда ведь, настоящая умора! Даже потеря сознания от голода отходит на второй план, пока я давлюсь хохотом. Мадара хмурится, смотрит на меня так, будто не понимает — не успел ли он поймать меня, и я ударилась головой при падении или действительно считаю его шутки забавными. Пытаюсь что-то ему сказать, но меня снова скручивает, и я громко смеюсь, заливаясь трелью весенней птицы.       – Это самая смешная вещь, которую я когда-либо слышала! – Громко отвечаю я, глядя в светящиеся озорством глаза мужчины. – Пф, может скажете еще, что у вас под сиденьем чемодан с кокаином? Какой из вас мафиози? «Дядя Мадара» приподнимает одну бровь, и, улыбаясь, спрашивает:       – А почему я не могу им быть? Дорогая и большая чёрная машина, личный водитель и трость с набалдашником в виде головы хищной птицы. А вдруг у меня ещё и пистолет за поясом? Я, вновь взрываясь очередью безудержного хохота, в свободных от смеха промежутках, отвечаю ему:       – Быть того не может! У вас слишком добрые глаза! Мой преподаватель балета всегда говорила, что самые безжалостные люди те, кто не умеет говорить глазами. А вам дай волю и вы сами засмеётесь под стать мне! – Конец фразы я заканчиваю с широкой улыбкой на лице, отмахнувшись от столь яркого приступа веселья. И Мадара, черт возьми, действительно смеется. Низко, коротко, будто примеряет смех на себя, чтобы посмотреть, как он сидит. – А так же, чтобы развеять все ваши оставшиеся глупые мысли, я вас уверяю, месье, в двадцать первом веке нет никакого криминала. Все мафиози, боссы, доны и остальные по списку, давно изжили себя. Однако улыбка с моего лица сползает и перед глазами снова ненадолго темнеет. Сжимаю ладонь в кулак, причиняя себе физическую боль от впивающихся в нежную кожу ногтей, и снова возвращаюсь в тёплый салон машины, выныривая из темноты. Пытливо оглядываю лицо мужчины в очередной раз, боясь осознания того, что это лишь мой сон. Пытаюсь отпечатать его образ на обратной стороне век, чтобы потом лелеять эти воспоминания и обязательно сравнивать с каждым встречным парнем.       «А ведь правда, настоящий красавец», – думаю я и уже не ругаю себя за такие мысли.       – Но факт остаётся фактом, Аморет, – от его произношения моего имени, мне сносит крышу. Он не зажёвывает вторую половину имени, он протягивает его, словно наслаждаясь звучанием. – Я, чистокровный японец, говорю с тобой на твоём родном языке. А вот ты ни слова не понимаешь по-японски. Маленькая глупенькая девочка в большой, отстранённой от остального мира, стране. С каждым словом Мадара нагибается ко мне всем корпусом и в конце, когда он замолкает, я чувствую его горячее дыхание на своей щеке. Нутро трепещет то ли от страха, то ли от усталости, то ли от резко нахлынувшего возбуждения. Непозволительного возбуждения. Игнорируя все эти чувства, я шебуршу карманом, вытаскивая из него телефон. Нагло ставлю телефон перед лицом мужчины и залезаю в поисковик, краем глаза отмечая, как вытянулось в удивлении его лицо. Глушу смешок в легком покашливании и поворачиваю телефон экраном к Мадаре. Видя, как краснеют скулы мужчины от сдерживаемого смеха, сама прикусываю нижнюю губу, пытаясь не расколоться. Прокашливаюсь ещё раз и говорю:       – Что ж, начнём наш краткий экскурс в японский язык с прекраснейшего сайта: «Мат на японском для чайников», – мой рот кривится в улыбке, которую уже невозможно сдерживать и только-только я набираю воздух в лёгкие, как оказываюсь перебита мужчиной.       – Не стоит утруждаться, Аморет, – медленно произносит он, и в этот раз мое имя звучит, как приговор: – Я лично покажу тебе на практике, насколько страшно иногда не понимать национальный язык в стране, где ты решила играть во взрослую. Кисаме, – мужчина обращается к водителю и дальше говорит лишь на японском языке. Машина резко тормозит, и мы залетаем в какой-то тёмный переулок, будто отрезанный от города. Я собираюсь ответить что-то остроумное, но все мысли резко вылетают из головы. Желудок скручивает от такой сильной боли, что я не успеваю сориентироваться, и моё лицо выражает лишь потерянность и страх того, что может произойти дальше. Перед тем, как окончательно провалиться в темноту, я успеваю из последних сил прошептать, глядя в глаза Мадары:       – О Мария… В голове эхом отражается громкий бархатный смех, перед тем, как я перестаю что-либо слышать. Следом ощущаю, что врезалась лбом во что-то твёрдое, а потом и вовсе теряю любую возможность что-либо чувствовать.

***

Свет люминесцентных ламп щиплет глаза даже через закрытые веки, колется, как крошечные иглы. Аккуратно поднимаю руку, прикрывая верхнюю половину лица ладонью, и лишь после этого пытаюсь проморгаться. Белые стены совсем не похожи на покрашенные сто и один раз стены комнаты общежития.  Они гладкие, вылизанные до блеска. Кровать слишком мягкая и широкая. Воздух пахнет антисептиком. И в завершении картины что-то сбоку от меня ужасно раздражающе пикает. Только я начинаю осторожно поворачивать голову в сторону звука, как этот дьявольский прибор сразу разражается громким истерическим визгом. В комнату врываются люди, и я вновь медленно валюсь в сон, ощущая, как моя ладонь, так неудачно упавшая мне на лицо секунду назад, медленно с него сползает.

***

      – Мисс, – слышу я сквозь сон и раздраженно мычу, отмахиваясь от источника звука, будто от назойливого комара. – Мисс Кюри, просыпайтесь. Кто-то осторожно трогает меня за руку и слегка тормошит. Перебарывая нежелание, открываю глаза и вижу перед собой приятного вида японку, которая сразу начинает шпарить на английском с такой скоростью, что у меня слегка приподнимаются брови. В голове происходит диссонанс: все, кого я встречала до этого, на иностранном языке умели либо только здороваться, либо материться. Однако после в голове возникает образ Мадары и на лице самовольно расплывается улыбка. Счастье от воспоминаний проходит быстро, потому что я осознаю, что я в больнице. Пытаюсь резко сесть, но медсестра держит меня за плечи, не давая мне подняться. Продолжительность борьбы за мою свободу действий длится минут пять, не меньше. В процессе я успеваю обозвать женщину неприличными словами на французском, а та успевает прочитать мне по памяти методичку о том, почему нельзя резко вставать после продолжительной потери сознания. Позорно проиграв медсестре в неравной битве, ложусь обратно в кровать, с ещё большим удивлением отмечая, что я выспалась. У меня ничего не болело, состояние было прекрасным и умиротворенным, если игнорировать продолжающую жужжать под ухом женщину. Мышцы ног были до того расслаблены, что глаза в удовольствии щурятся. Прикидываю, как долго это состояние сможет быть со мной.       – Мисс Кюри, господин Учиха лично распорядился, чтоб, когда вы очнулись, мы дали вам ещё одну профилактическую капельницу, бутылку французского вина и его номер телефона. – Медсестра со скоростью колибри бегала вокруг меня, подбивая одеяло и проверяя стоящее рядом медицинское оборудование. – Капельницу привезут с минуты на минуту, а вино и номер телефона господина вы получите в процессе. Я хлопаю глазами, пытаясь понять, как меня вообще занесло в больницу. В памяти всплывает ощущение голода, Рен, укутанная в шарф, стоящие рядом с ней мужчины, её прощальный взмах рукой. Потом воспоминания становятся ярче, живее: Мадара, его руки в перчатках, смеющиеся тёмные глаза, мой смех, какие-то мафиози. Но вся теплота, навеянная образом мужчины, сменяется холодом, непереносимой болью в животе. Я чётко помню, как возможность управлять телом течёт сквозь пальцы, будто песок. Дальше какой-то сумбур, мне кажется, что я это придумала, хмурю брови. Да нет, бред какой-то! Не могла же я... О. Мой. Бог.

***

Мои веки тяжёлые, брови невозможно сдвинуть с места, губы неприятно обветрились. Я чувствую, что машина куда-то очень быстро едет, а щеки поглаживают грубые пальцы. Мычу, пытаясь отвернуться от них, но те лишь перетекают мне на лоб.       – Кисаме, – «дядя Мадара» чуть ли не рычит. Японский акцент становится всё сильнее, так что его дальнейшую фразу я понимаю только интуитивно. – Где эта чертова больница?       – Пять минут, босс, и мы на месте, – голос водителя тяжёлый, совсем не такой как у мужчины со смеющимися глазами. Кисаме способен запугивать своим голосом: резкий, как скрип кривого мела по доске, и звенящий, как цепь. Его французский настолько плох, что мне хочется взвыть от досады, только сил нет. Я кое-как открываю глаза, сразу же ловлю на себе взволнованный взгляд «дяди Мадары» и пытаюсь хотя бы немного дернуть уголком губ. Удаётся лишь нервно выдохнуть, видя, как мужчина наклоняется ближе к моему лицу. Голову немного потряхивает, я медленно кручу шестерёнками в голове и понимаю, что лежу у него на коленях.       – Вы красивый, – шепчу я и издаю звук, отдалённо похожий на смех. – Я хочу выпить с вами вина. Мадара отдаляется от меня и образ его гаснет. Глаза мои неприятно закатываются и последнее, что я помню, это визг тормозов.

***

      – О нет, – бормочу я, уткнувшись лбом в сгиб локтя, в который не вонзается капельница. Прошло не больше пятнадцати минут. Между пальцев кручу аккуратно сложенный клочок бумаги с ровным рядом цифр. – Господи, какой же это позор. Не знаю, какую эмоцию стоит испытывать. То ли смеяться, то ли плакать. Осознание глупости ситуации окончательно лишает меня возможности нормально контролировать свои чувства. Я — иностранка, потерявшая создание прямо у чьих-то ног, а теперь лежу с капельницей и номером красивого мужчины на бумажке, как школьница, которой достался автограф рок-звезды. Лишь под конец, когда медсестра вытаскивает иглу из моей вены, аккуратно сгибая руку в локте после, замечаю лежащий рядом с больничной койкой мой телефон. Словно кусок судьбы. Подхватываю его, открываю контакты и, не успев подумать, забиваю номер мужчины, подписывая его как «дядя мафиози». Голова включается лишь в тот момент, когда палец зависает над эмодзи чёрного сердечка. Щёки автоматически краснеют, я истерически пытаюсь закрыть клавиатуру и, тыкнув пальцем мимо, всё равно ставлю сердце. Только не чёрное, а белое. Вздохнув от досады, пытаюсь отредактировать, но телефон выключается из-за разряженного аккумулятора.       – Putain de lumière! – эхо злобы звучит в белой тишине палаты. Я выгляжу, как идиотка. Но самое ужасное – я даже не уверена, что мне это не нравится.