Часть V: Начало зла

      - Эй, а ну стоять! Держи вора!       Невысокий и хрупкий мальчишка юркнул в толпу, лавируя между зеваками с грацией кошки. Кошелек, который он вытащил из кармана незадачливого посетителя рынка, он уже на бегу спрятал за пазуху, и теперь ничего не мешало ему покинуть место преступления. Но, обернувшись на секунду, он с ужасом осознал, что обворованный мужчина все же последовал за ним, расталкивая людей и что-то крича вслед. Парнишка ускорился, протискиваясь между людьми и перепрыгивая через ящики у прилавков, но преследователь неумолимо приближался – он оказался на удивление быстрым... и разозленным.       Мальчик вырвался на небольшую площадь и огляделся, ища кого-то взглядом, и очень быстро нашел. Высокий парень, стоявший у стены со скрещенными на груди руками, перехватил его умоляющий взгляд, и глянул на источник шума – мужчину, бегущего следом и разражающегося ругательствами в адрес воришки. Он неторопливо, с отсутствующим видом вышел на площадь, засунув руки в карманы, и как только мужчина приблизился к нему – резко выставил ногу вперед, ставя тому неожиданную подножку. С удивленным возгласом преследователь грузно повалился на землю лицом вперед, растянувшись в дорожной пыли. Буркнув какое-то невнятное извинение, парень прошел мимо, быстро скрываясь в толпе. Пока мужчина приходил в себя и с громкими ругательствами поднимался с земли, мелкий воришка уже был далеко. Вместе с его кошельком.       Спустя некоторое время, ожидая друга в условленном месте, Дюваль нервно притоптывал ногой и постоянно поправлял светло-русые волосы, отливающие закатно-розовыми бликами. Наконец-то тот появился – зашел в проулок тем же расслабленным шагом, что-то насвистывая. Баттист уже в свои 11 лет был выше своих сверстников, тем более выше хрупкого полуэльфа Дюваля, да и в плечах значительно шире него. Подойдя к другу и подельнику, он тряхнул головой, смахивая с лица угольно-черную челку.       - Ну что, сколько набрал сегодня?       - Три кошелька, два полупустые, последний потяжелее. Теперь ясно, почему тот мужик так взвился. А ты?       - Один кошелек и какую-то травяную настойку. Из кармана вытащил, пока толкался в толпе.       Дюваль достал из кармана пригоршню монет, пересчитывая их тихим шепотом. Баттист сделал то же самое, сразу отсчитывая половину.       - На, твоя доля, – Дюваль пересыпал половину награбленного в ладонь друга, и тот, быстро прикинув сумму, спешно убрал деньги в карман, – бутылку себе оставь, загони или выпей.       - Ты знаешь, что я эту гадость пить не буду, – буркнул Баттист, тоже отдавая маленькую горстку монет в обмен.       - Да я шучу. Ладно, пошли по домам, я устал уже бегать за день. Тебе легче – плечом стукнул и все, можно в карманы лезть.       - А ты попробуй взрослых мужиков потолкать, еще и по морде получить можно.       Перекинувшись еще парой фраз, мальчишки разошлись в разные стороны – каждый к своему дому. Оба жили в торговом районе близ порта, но в разных частях рынка: Баттист на стороне ремесленников, Дюваль – ближе к набережной, среди рыбаков. Короткий путь домой Баттиста пролегал через несколько узких проулков, затемненных и постоянно замусоренных, но он так часто посещал их, что не боялся уже абсолютно ничего.       Как оказалось, зря.       Уже почти рядом с улочкой мастерских он заметил в тенях кучку подростков. Они были явно старше него – еще выше и крупнее, немного нескладные, но от того не менее внушительные. Они уже издалека заметили Баттиста, отодвигаясь от стены ближайшего дома и перегораживая дорогу. Мальчишка уже знал, что сейчас начнется.       - Тут дорога закрытая. Пропуск или штраф, по-другому никак, – прошепелявил самый длинный и тощий парень, что-то с чавканьем жуя.       - Значит, пойду назад, – буркнул Баттист, инстинктивно засовывая руки в карманы и зажимая в кулаке свои кровно заработанные за сегодня деньги.       - А не получится. На патруль уже нарвался, значит, никуда не денешься, пока не заплатишь, – хохотнул высокий, сплевывая на землю.       - Хреновый у вас тут патруль из трех дебилов, – мальчишка говорил сквозь зубы – его раздражали такие уличные «отжималы». Начав подворовывать вместе с Дювалем, он проникся неприязнью к тем, кто даже не пытался хоть что-то делать для получения заработка. Да, его деяния тоже не были самыми честными, их даже работой нельзя назвать, но он хотя бы прикладывал усилия, чтобы подзаработать. А вот такие, как эта троица, наживались только на слабых, не умеющих дать отпор. Это злило.       Парни нахмурились, худощавый подросток сжал челюсть, смерив Баттиста горящим от злости взглядом. Как и все такие хулиганы, он терпеть не мог, когда в его авторитете сомневались, и это было заметно.       - Борзый слишком? Давно не получал? – прорычал он, медленно наступая на мальчишку и стремясь запугать его. Хоть он и был уверен, что втроем они легко окунут его лицом в пыль, все равно было лень орудовать кулаками.       Баттист не сдвинулся с места. Раздражение нарастало, руки сами сжимались в кулаки. Кем эти три стервятника себя возомнили? Они серьезно думают, что он сейчас начнет трястись и умолять не трогать его? Он был готов постоять за себя. Даже если проиграет против троих нападающих – все равно не потеряет собственную гордость.       Поняв, что мальчик не собирается сдаваться и соглашаться на их условия, подростки переглянулись. Видимо, придется все-таки брать дело в свои руки и показать зарвавшемуся пацану, чем грозит неповиновение.       Не ожидая согласия своих спутников, худощавый подросток бросился вперед, занося кулак для удара, но Баттист пригнулся, уворачиваясь от удара, и влетел плечом прямо в живот нападавшего, с силой отталкивая его. Тот пошатнулся на пару шагов назад, едва удерживая равновесие, и это стало сигналом для двух других парней. Они оба налетели на мальчишку, обрушивая на него град ударов, и ему оставалось только уворачиваться и прикрывать голову – отпрянуть или отбежать из окружения было некогда.       Как же его это злило. Трое на одного, гораздо младше их. Это нечестно. Это подло. Он бы никогда не позволил себе такого – все-таки у него есть какие-то понятия о гордости, хоть ему и мало лет. Будучи практически беспризорником при живых родителях, он взрослел быстрее, чем следовало бы. И это касалось также злости.       Он с ранних лет ярко реагировал на любые нервирующие его вещи. В раннем детстве Баттист мог запросто сломать вещь, причинившую ему неудобства, часто ввязывался в драки с другими детьми по малейшему поводу, ругался со взрослыми, когда считал их замечания несправедливыми. Злость кипела в нем почти постоянно, лишь ненадолго утихая до первой неприятности – и тогда она немедленно начинала переливаться через край. Обычно дальше синяков у обидчиков и поломанных вещей это не доходило.       Но сейчас он начал взрослеть. Морально и физически. Злость нарастала следом.       И он был до невозможности зол.       Подождав, пока один из подростков в очередной раз замахнется, Баттист с силой пнул его в колено. Раздался хруст, и противник заорал, повалившись на спину. Вряд ли одиннадцатилетний мальчишка нанес серьезную травму, но удар явно был достаточно болезненным, чтобы ненадолго вывести нападавшего из строя. Второй подросток, глядя на это, замешкался от удивления, за что получил резкий удар между ног, от чего с подвыванием согнулся пополам.       Худощавый, который к тому времени довольно наблюдавший за избиением мальчика, возмущенно воскликнул что-то – он явно не ожидал, что у того хватит сил и ума найти самые болезненные точки и вырваться из-под града ударов.              Баттист действовал инстинктивно. Вспоминал, где боль сильнее всего ощущалась, и бил со всей силой, которая у него была. Он был слишком зол, чтобы просчитывать свои действия – он просто хотел сделать больно. И он это делал.       Заводила возмущенно оглядел корчащихся дружков и, поняв, что они не готовы продолжать «наказание» борзого мальчишки, снова сам кинулся в атаку, направляя кулак точно в лицо Баттиста. Тот, получив удар, отшатнулся и чуть было не осел, хватаясь за нос. Боль была яркой и отрезвляющей, и, когда ему хватило сил отдышаться и оторвать руку от лица, он увидел на пальцах яркую алую кровь.       Если раньше он был зол, то теперь он был в ярости.       Худощавый даже не понял, что произошло в следующую секунду. Мальчишка с ревом кинулся на него, с разбегу врезаясь плечом в грудь и сбивая его с ног, но этим он не ограничился. Как только противник повалился на землю, Баттист налетел на него снова, садясь сверху и обрушивая удар за ударом на его лицо.       Снова, снова и снова.       Он рычал, не давая сбросить себя, и бил. Раз за разом опускал кулаки, не разбирая, куда бьет, главное – по лицу. Костяшки уже окрасились кровью, и он не был уверен, чьей именно – его собственной от силы ударов или кровью того урода, который сейчас жалко подвывал под ним.       Ему было все равно. Этот идиот посмел разбить ему нос. Эта шайка посмела напасть на него, и их предводитель врезал ему по лицу. Он не мог этого простить. Злоба и агрессия рвались наружу с каждым новым ударом, и Баттист не думал, что он делает. Он просто выплескивал все, что горело внутри.       Когда ярость наконец немного утихла, он обнаружил себя стоящим над худощавым подростком, тяжело дышащим и потирающим ноющие костяшки. Тот лежал на земле, гнусаво постанывая и закрывая руками окровавленное лицо. Двое других стояли неподалеку, в полнейшем шоке глядя на эту картину. Им уже не было больно, они давно могли бы напасть на Баттиста, но... они совсем не ожидали, что может произойти что-то подобное. Что этот мальчик, лет на пять младше их, повалит и изобьет их предводителя так, что тот будет корчиться на земле и сплевывать кровавую слюну.       Не дожидаясь, пока эти двое осознают произошедшее, Баттист побежал. До его дома было уже недалеко, и он резко сорвался с места, перебегая из проулка в проулок. Он уже не чувствовал того прилива сил, который позволил ему совершить... такое. Такой ярости он не чувствовал еще никогда в жизни, но ощущение свободы после того, как он выпустил ее, было опьяняющим. Такая невероятная легкость, такое удовлетворение перепоняли его, что он даже не запыхался, пока добежал до дома.       Сегодня он понял, на что он на самом деле способен. И ему это нравилось.