Часть IV: Дверь впереди

      Кашель с болью продирался через сломанные осколки ребер, срываясь с губ кровавыми брызгами.       «Идиот. Так и прожил всю жизнь рабом. А ведь противился даже мысли об услужении когда-то».       Неправда. Он не был рабом. Слугой – да, самым верным и преданным, но не рабом. У него была свободная воля.       «Не ври самому себе, хотя бы сейчас. Ничего не осталось, даже времени – скоро боль возьмет свое. Не ври хотя бы сейчас, ты всю жизнь врал».       Он не врет. Он искренне так считает. Неважно, что иногда он начинал думать о своей поломанной с самого детства судьбе – это было неизбежно, ведь быть ее слугой бывало… трудно. Но это того стоило.       «А стоило ли?»       Стоило.       «Ты уверен?».       Уверен.       Уверен?..       Новый приступ кашля снова разодрал грудь, и Баттист поперхнулся металлически-соленой кровью. Очень больно. Он слышал в собственном дыхании хрипы – похоже обломки костей что-то серьезно повредили. Воздуха уже определенно не хватало.       Умирает также, как и жил. Один, без единой души, что могла утешить его. Что ж, собаке - собачья смерть, получается?       От этой мысли его губы растянулись в слабой улыбке. Смерть, как и жизнь, может быть весьма ироничной.       - Ты͜ уж̟е заск͜уч͜ал͜, м͢о̰й͜ пͅе͜с͓?       Голос прогремел словно из ниоткуда, но только поначалу. В глазах Баттиста стояла дымка, видеть что-то было сложно, но он прекрасно чувствовал на своем лице обжигающее дыхание.       - Ты ж̣е неͅ ду̖м͢а̲л͍, ч̟т͢о я̳ пͅро͢с͉то͜ брошу̩ т͜еб͢я в̳ тво̟и̫ п͓ос̠л͈едние͓ мин̗уты̜? Яͅ с͍т̗ол̞ь͢к͜о͍ дͅе͈с̣ятͅиͅлет͚и͜й д̠ержа͜л̳а т͍еб̙я п̝о͜дле себя не дл͎я̳ т̪огоͅ,͜ ч̗т͜об̰ы͉ т̜ы так пр͇о̝с̫тͅо сͅб͢е͉ж͢ал в͉ н͜е͜б͜ы͢тиеͅ. Я̯ т͢ебе н͜е ра̮зреш̖ала͢.       Баттист напряг глаза, но все, что он мог различить – отблеск черного металла и темный силуэт.       - Я мо͎гла͜ бы п̘р͉ос͕т͇о п͇о̠г̗л͓от͜ить̤ т̜во͉ю ду͢шу, н͜о͢ зна̗ешь ли̗… м̤н͜е̰ попро͜с̦ту ж͢алк͢о̱. В͚с̫е̲-т͢аки͜ я р̠астил̰а т͉е̭бя со̥ щ͖енͅя̜ч͓ь̖егоͅ возр͙ас͜та̖,ͅ это̣ р̮аͅс͈т̘оч͢ит̦ель͉н͜о и г̤лупо.͇       Он почувствовал дыхание на своем лице еще более отчетливо, хотел сказать что-то, но с его губ сорвался только влажный хрип. В ответ послышался полный досады вздох.       - Т͕еб͢я у͜же͙ не͍ с͜пасти,ͅ д͜ум͢а͢ю̦,͢ и са̝м͢ п͜о̪нимаешь.͢ Н͢о и͓ терять͢ св͜о͜е͓г͢о͖ п̭итом̠ца яͅ не̝ же̥лаю.͖ Н͖аш͍а̖ с̲делка̫ близ̝к̪а̫ к͍ за͇ве̭рш͜ени͉ю̦,ͅ но ты всеͅгд̘а̥ мо̝ж̣е͢шь пос͍лу̰ж̲и̝ть м̪н̥е̦ е͉щ͉е.       Следующее, что Баттист смог различить – прикосновение к своей щеке. Не металлической перчатки, а обжигающе-горячей руки с острыми коготками.       - Т̦ы не̗ оͅдин,͈ м̲о͇й͚ м͜а̤ль͜ч̭ик͙.͚ П̥ок͔а̰ я͖ с тоͅбой̪ – ты͉ не б͢у͚д̱е̰шь од͜и̙н̘.͢ Н͜о̦ д̣ля эт̘о̙го т͜е̟б̮е н̳у̪ж̲н̗о р̘ешить о̰ди̯н мͅа̱ленькиͅй во̞пр͜о̟с̝,͜ - ее голос стал… мягким. Таким, каким не был почти никогда, - с͜де̱лк͢а з̣а̪к͜рывае͚т͜ся – и̘ тв͜о̤я̦ д̤у͔ша про̖с̲тоͅ ст̙а̘нет мо̞им ужи͢н͍ом, хоть и͜ саͅмым а͎п̜пе̖ти͓тн̮ы̘м̥ з͕а͢ п̞о̘сл͕едн͜е͕е с̪то͢л͓ет̪ие̜.̦ Н͜о я͜ м͚о̬г̦у͢ пред͜л͢ож̪ить т̲е͇б͕е но̲вы̙й͜ д̪ог͎овор̩, иͅ ты пͅр̙одо͢лж͜и̩ш͢ь̦ бы̩ть м̞о͎и͢м͜ преданн͜ы̯м п̭сом.̤ П͇р͢а͜в͢д͢а…͎ н͙е͜м͜н͜ого в̖ др̤у͢гом виде.       Баттист уже с трудом мог связно мыслить, и она это знала. Его разум тонул в ощущении нескончаемой боли, глаза закрывались сами собой. Хотелось спать. Хотелось, чтобы все прекратилось, и неважно, каким образом. Хотелось… чтобы кто-то просто был рядом.       Но она была рядом. Ее рука оставалась на его щеке, поглаживая ее и пачкаясь в свежей теплой крови. Ее дыхание мягко обдавало его лицо жаром, ее ожидание ответа повисло в воздухе, почти физически ощутимое. Она была здесь, с ним, и он не был одинок.       Он никогда не был одинок рядом с ней, у ее ног.       Он уже не мог говорить – воздуха было так мало, что приходилось заставлять себя сделать каждый хриплый и вымученный вздох. Но она ждала ответ. Сладкое небытие, где больше не больно, где вообще нет эмоций, страданий, ничего. Или место под ее рукой, где всегда рядом будет та единственная, кто никогда не оставляла его, пусть и ценой обычных человеческих связей.       Баттист с усилием раскрыл мутнеющие глаза и одними губами, практически беззвучно произнес:       «Я… ваш».

***

      За закрытой дверью кабинета слышались звон стекла и глухие удары, звуки падающих на пол вещей и приглушенные ругательства. Немногочисленные слуги, с бледными лицами и трясущимися руками, прильнули к двери, пытаясь понять, что происходит.       Дюваль резким движением скидывал с рабочего стола все, что на нем находилось, не задумываясь о цене и важности разбивающихся вещей. Он держался первые несколько минут, когда перечитывал письмо во второй и третий разы, но эмоции, приглушенные шоком и неверием, все же нашли свой выход.       Хотелось разгромить ко всем чертям весь кабинет. Да что угодно, все, что попадется под руку. Письмо он и вовсе разорвал на клочки самым первым.       Его названого брата больше нет.       Он помнил текст смутно, хоть и перечитал его не единожды. Что-то про руины разрушенного храма, которые обрушились, пока он там был. Никто ничего не мог сказать точно, но его местные провожатые были уверены, что живым его там не найти – они пытались. Правда, пытались.       Дюваль упал в кресло, обхватывая голову руками. Он ведь знал, что так и случится. Он знал, знал, что эти вылазки не обернутся ничем хорошим.       Хотелось закричать, бросить еще что-нибудь в стену, но сил уже не осталось. Дюваль даже понять не мог, от какого из чувств, переливающихся через край, ему сейчас так больно. Горечь потери? Яростное отрицание? Злость на ту, кто привела Баттиста к безвременному концу? Черт возьми, это был его лучший друг. Они шли бок о бок десятки лет, строили свою темную карьеру вместе.       Как же больно, черт его дери. Почему он его не слушал?       Дюваль не следил за тем, сколько просидел вот так, давя себе на виски дрожащими пальцами. Мысли в голове кричали, рвали, метали, и это так утомляло. Хотелось уснуть прямо здесь и сейчас, чтобы мир погас, разум остановился. А может, если он уснет, наутро этого все уже не будет? И письма, и погрома в кабинете… его смерти. Окажется, что это все дурной сон. И друг вернется через несколько дней, помятый и раненый, но живой, и снова будет отнекиваться, что все нормально. И в этот уж раз Дюваль точно устроит ему взбучку, пытаясь уговорить прекратить соваться в опасные места из-за какой-то там сделки…       Но он знал, что так не будет. И это было чудовищно.       Дюваль закрыл лицо руками, издавая сдавленный стон. Он бы заплакал, если бы мог, но не плакал с раннего детства. Черт подери. В их профессии всегда нужно было быть готовым к смертям – чужим, своим и друг друга. Но он не ожидал, что отреагирует так, что будет ощущать такие горечь и пустоту, когда это действительно случится. Может, дело было в том, насколько долго тянулась их дружба, а может, все потому, что Дюваль знал, кого нужно винить за это. И это был не сам Баттист, это была та, ради кого он был готов на все.       Мужчина дернулся, услышав внезапное цоканье. Словно кто-то недовольно или осуждающе цокал языком неподалеку от него, не одобряя его эмоциональный взрыв. Дюваль замер, не открывая лицо, пытаясь понять, показалось ли ему. Звук, кажется, шел немного сбоку, со стороны трещащего камина, в котором догорали обрывки треклятого письма. Наверняка показалось – еще бы, в его состоянии немудрено слышать то, чего нет на самом деле. Но все-таки… руки он убрал, медленно поднимая голову.       В кресле у камина кто-то сидел.       Протерев глаза, Дюваль уставился на фигуру перед собой, отлично понимая, что никого там быть не могло. Мужчина сидел в кресле, сложив ногу на ногу и опираясь щекой на кулак. Этот человек… хотя нет. Не человек вовсе. Он был гораздо выше любого нормального человека, гораздо больше, да и не бывает людей с пепельно-серым цветом кожи. Не существует ни одного человека с витыми острыми рогами и крепкими острыми когтями на пальцах. С золотой цепью на шее, одновременно служившей напоминанием и украшением, символом преданности. С хвостом, чей конец мерно покачивался в такт ноге этого… существа.       Но не существовало и ни одного существа, ни одного исчадия с этой знакомой ухмылкой.       - Уб̟и̩вͅаешͅься ка̗к̠ р̫е͖б͢е̲но̜к, - голос донесся отовсюду и из ниоткуда одновременно.       Дюваль резко вскочил со своего места, почти что спотыкаясь о собственный стол. Этого не могло быть. Это просто невозможно, никоим образом. В этой комнате не могло быть этого существа, у него не могло быть лицо его покойного друга. А покойного ли? Черт подери, да, несколько человек искали его тело в тех руинах.       Но вот он, здесь. Другой, совсем другой, нечеловечный и даже неземной, но он здесь. Сидит, покачивая ногой и усмехаясь при виде шокированного лица Дюваля. Без издевки, но все же находя это забавным.       - Н͍о͜ пра͕вда̱, пр̘ият͢но знать̘,̪ ч̝то̝ тебя͢ это̭ т͜а̤к потряс͓л͢о͜. Я быͅ н̞а͢ве̱рня͢ка ре̘аͅг̲и͜р͜ов͜а̠л̮ на эт͢о н̪е лу͜ч͍ше͜ т͜еб̮яͅ, - этот голос был словно создан из десятков других, но его основные ноты были все теми же, знакомыми, - по̠т͚о̟м͇у̮ и не͢ м͜ог н͉е̯ п̲о̣к̭аз͢ат̝ь͢с̭я͢ сн̭ова͔.̘       Дюваль дал себе пощечину. Нет, некто не испарился, напротив, хрипло засмеялся от этой глупой попытки привести себя в сознание.       Это взаправду происходило.       - Она… не позволила тебе?.. – глухо проговорил Дюваль, чувствуя, как сильно пересохло во рту и с каким трудом ворочается язык.       - Н͢е с̜ов͢с͓ем. Дала͜ вͅыͅбор̣.͈ У ме͢ня он͚, з̰н͙а̥е̗ш͚ь͔ л͜иͅ, в̤с͜ег͓да был.       Дюваль не до конца понимал его слова, но ощущал их каким-то шестым чувством. Выбор… жизнь или смерть, но с подвохом. Такие, как его хозяйка, всегда включают какое-то условие мелким шрифтом. Это условие сейчас было рогами на голове его друга.       - Ка͓к б͢ы я͜ н͢и был р͍ад̳ пр̗ос͢то͢ зайти и͜ пр͙ове͜д͙ат̰ь͢ тебя͢,̜ н͜а са͍мо͢м де͢л͜е у м͎е͓ня̬ не̗мн͜ого д͜р͇у͉г͜ие п̣р͢ичин͉ы͓ здесͅь̲ б͍ы̥т̗ь͜,̞ - продолжил Баттист – а так ли его все еще зовут? – после небольшой паузы, давая Дювалю немного осмыслить происходящее, - увы, свое задание я закончить не сумел. Я продолжу, конечно, но мне все же потребуется небольшая помощь,̞       Дюваль оперся рукой о край своего стола, пытаясь удержаться на ногах. Уму непостижимо. Все, что происходит.       - С͢ п͔о̭м͇ощн͍и͜коͅм̙ э͜то̞ д͜ел͜о яв̭но̝ по̝йͅдет̱ л̮уͅчше и͜ быс͎тре͉е.͢ И р̰а̣ньше бы͜ ст͕ои̟ло т̮ак͢ с͉де̘л͔атьͅ, но̗ во̦з̲мо̟ж͢нос̣тͅи̬ у ме̦няͅ не͢ был̙о͢. З̗ат̥о те̟п͜е̪рь̮ ес͢т͜ь,͢ - Баттист взял с кофейного столика бутылку вина и начал разливать его по бокалам, - и͓ я͈ вп͜ол͜не могͅу о͜б̞еͅща̜т̟ь͉ ч͢то͢-ни͔бу̟дь в̥заме͜н̲ н͚а п͜ом̖ощь͢ от с͜т̲арог̞о̯ др͖уг͈а̥. Поб͉о̰лт͜аем об͙ эт̦о̪мͅ?       Он испытующе смотрел на Дюваля, протягивая ему полный бокал вина. Дюваль знал, что стоит за его словами. Он всегда знал, с того дня, как Баттист рассказал ему о своем договоре. Это тоже была сделка, и ему даже объяснять не надо было, как это работает.       - Да… давай поболтаем, - произнес он, принимая бокал из когтистой пепельно-серой руки.