ГЛАВА 6: "БУРЯ В КРОВИ"

Юки сидела в саду поместья Убуяшики, наблюдая, как опадают последние осенние листья. Каждый лист падал медленно, словно время застыло в янтаре печали. Воздух пах дождём и увяданием — запахи, которые когда-то казались просто осенними, теперь отдавались болью в груди. Кровь помнит то, что разум забывает, — думала она, касаясь шрама на ладони. А сердце помнит то, что кровь боится признать. Да, она решила, каков её путь, но на этом пути трудности и эта тяжёлая ноша вовсе не прошли. После суда что-то изменилось. Не только в мире — в ней самой. Встреча с Доумой открыла двери в прошлое, которые лучше было бы оставить закрытыми. Головные боли стали сильнее, сны — ярче, а демоническая кровь в венах словно пробудилась от долгого сна. И он избегает меня. Санеми. Даже его имя причиняло боль — не физическую, а какую-то более глубокую. Он не смотрел на неё. Не говорил с ней. Словно она стала призраком, которого он видит, но не хочет признавать. Может быть, так лучше, — убеждала себя Юки. Может быть, дистанция защитит нас обоих от того, что мы чувствуем. — Юки-чан, — мягкий голос вырвал её из размышлений. Кагая стоял рядом, его фигура отбрасывала длинную тень на опавшие листья. Болезнь прогрессировала — узоры проклятия на лице стали ярче, дыхание тяжелее. — Кагая-сама, — она поднялась, кланяясь. — У меня есть миссия для тебя, — сказал он, и в его голосе звучала извинительная нотка. — Демон в горах. Несложное задание, но... — С кем? — спросила она, хотя сердце уже знало ответ. — С Санеми. Время остановилось. Листья замерли в воздухе, ветер затих, даже сердце пропустило удар. — Я... не уверена, что это хорошая идея, — прошептала она. Кагая подошёл ближе, его слепнущие глаза словно видели её насквозь. — Некоторые раны заживают только на воздухе, — сказал он тихо. — А некоторые истины можно произнести только в темноте. Он знает. Конечно, знает. Кагая всегда видел больше, чем показывал. — Что, если мы причиним друг другу боль? — спросила она честно. — Тогда вы научитесь исцелять друг друга, — ответил он с грустной улыбкой. — Любовь без боли — это не привычка. Горная тропа вилась между скал, как застывшая река времени. Санеми шёл впереди, его спина была прямой, как клинок, а шаги — равномерными, как удары шиши-одоши, бамбукового устройства, отмеряющего время. Между ними лежала пропасть молчания, глубже любого ущелья. Юки следовала за ним, изучая знакомые очертания его фигуры. Широкие плечи, которые когда-то казались надёжной защитой, теперь выглядели как стена. Белые волосы развевались на ветру, но он не оборачивался. Как мы дошли до этого? — думала она. Когда молчание стало громче слов? Воздух между ними был наэлектризован — не страстью, а болью. Каждый шаг отдавался эхом в груди, каждый вздох требовал усилий. — Погода портится, — сказала она наконец, не в силах больше выносить тишину. — Да, — ответил он, не оборачиваясь. Одно слово. Он дал мне одно слово. — Может, стоит поторопиться? — попробовала она снова. — Может быть. Два слова. Прогресс. Юки прикусила губу, чувствуя, как внутри неё нарастает что-то опасное — не гнев, а отчаяние. Демоническая кровь, что будто пробудилась или просто её признала, откликалась на эмоции, делая их острее, болезненнее. — Санеми, — позвала она, и в её голосе прозвучала мольба. Он остановился, но не обернулся. — Что? — спросил он, и даже этот вопрос прозвучал как отказ. — Ничего, — прошептала она. — Неважно. Они продолжили путь в молчании, но теперь оно было другим — не просто отсутствием слов, а присутствием боли. Все закончилось быстро. Демон оказался слабым. Глупым. Почти жалким. Санеми разделался с ним одним ударом, его движения были точными, как хирургические, и холодными, как лёд. — Готово, — сказал он, стирая кровь с клинка. — Да, — согласилась Юки, но внутри всё кричало от боли молчания и всех невысказанных слов. Дождь начался внезапно, как слёзы неба. Крупные капли превратились в потоки, потоки — в ливень, ливень — в стихию. — Пещера, — крикнул Санеми сквозь шум воды. — Там! Они бежали, скользя по мокрым камням, промокшие до нитки и дрожащие от холода. Пещера встретила их тьмой и эхом их собственного дыхания. Санеми развёл костёр — быстро, умело, не тратя слов на объяснения. Затем снял свою верхнюю накидку, бросив её на камень, и принялся проверять клинки. Пламя заплясало на стенах, отбрасывая их тени — две фигуры, которые казались близкими, но были разделены тысячами шагов. Юки сидела у огня, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри. Её волосы прилипли к лицу, одежда липла к телу, а в груди было пусто, как в заброшенном доме. Она копалась в себе, пытаясь понять, почему этот холод причиняет ей такую боль. Ей хотелось кричать. — Снимай мокрую одежду, — сказал Санеми, не глядя на неё, его голос был привычно резким, но в нём сквозила скрытая тревога, которую он не замечал сам. — Что? — Юки выбило из размышлений. — Ты промокла насквозь, снимай! — Я в порядке, — соврала она, кутаясь в мокрую ткань. Холод пробирал до костей, но ещё сильнее её пробирал холод от его отстранённости. — Ты дрожишь. — Всё нормально. — Ложь. — Слово повисло в воздухе, тяжёлое и обвиняющее. Санеми резко поднял голову, и их взгляды встретились. В его глазах была буря. Не гнев — что-то более сложное, но простое для него: ему осточертело её "я в порядке". Его раздражало, что она не признаёт свою уязвимость, что скрывается за этой фальшивой бравадой. Она бесила его всем своим существованием, и после суда эта буря в нём только усилилась. Боль, страх, желание и отчаяние, смешанные в коктейль, который было больно пить. Его взгляд прожигал её насквозь, требуя правды. — Что ты хочешь от меня? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала усталость веков, но теперь эта усталость была наполнена раздражением от её упрямства. — Ничего, — прошептала она. — Ничего я не хочу. — Тоже ложь, — его взгляд был безжалостным. — Перестань. Юки закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё что-то ломается. Его прямота, его грубость, его отказ играть в её игры — всё это было слишком. Но в то же время, это было то, что ей было нужно. — Хорошо, — сказала она, открывая глаза. — Я хочу, чтобы ты перестал избегать меня. Хочу, чтобы ты снова смотрел на меня. Хочу, чтобы между нами не было этой... пропасти. — А я хочу, чтобы всё было проще, — ответил он с горькой честностью, глядя на струи дождя за водопадом. Его слова были просты, как и его понимание мира. — Чтобы мир был чёрно-белым, как раньше. Чтобы демоны были просто демонами, а истребители — просто истребителями. Чтобы... ты была просто человеком, которого я могу защитить. Слова ударили, но не так больно, как могли бы. Юки почувствовала, как демоническая кровь отзывается на эмоции, но сдержала её. Она видела его боль, его борьбу. Он не стремился понять её или себя, он просто озвучивал свои желания, свою простую правду. — Понятно, — сказала она ровно, опуская глаза. — Значит, мы оба хотим невозможного. Санеми смотрел на неё, и в его взгляде было столько боли, что она едва выдержала. Он сжал кулаки, костяшки побелели. Ярость нарастала, смешиваясь с чем-то ещё, что он не мог назвать. — Невозможного, — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. — Знаешь, что самое невозможное, Убуяшики? Ты! Твоё чёртово существование! Ты меня бесишь, с тех пор как я тебя увидел. А после суда... — его плечи дрожали от невысказанной ярости и чего-то ещё, что он сам не может понять. — Чёрт, почему я не могу просто... перестать! Почему это всё ещё... важно! Юки вздрогнула, эти слова ударили сильнее любого удара. Она чувствовала его ярость, его замешательство, его нежелание признавать то, что она в нём пробудила. И вдруг она поняла: это было то, что нужно — не придумывать, а просто отпустить всю эту боль и сомнения. — Если я тебя так раздражаю, — сказала она, и в её голосе звенела отчаянная, детская обида, — то не смотри! Игнорируй, как делал раньше. Мне-то что? — Твоё "в порядке" мне уже поперёк горла! — рычит он, его глаза сверкают. Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но его тело дрожит. — Бесишь до чёртиков! — Он поворачивается к ней, его взгляд пронзителен. — Но ты дрожишь. Дрожишь так, что зубы стучат. И я не собираюсь смотреть, как ты здесь окоченеешь. Снимай. Сейчас же. И не смей мне говорить, что ты "в порядке" ещё раз, иначе я тебя сам свяжу и сниму. Юки уставилась на него, в её глазах мелькнуло что-то детское, упрямое. — Я... я сама, — пробормотала она. — Конечно, сама, — Санеми лишь тяжело вздохнул, отворачиваясь, чтобы подбросить дров в огонь. Пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая причудливые тени на стены пещеры. Ему надоело. Устал. Юки медленно начала расстёгивать мокрое кимоно. Холодный воздух касался кожи, вызывая мурашки. Она сняла верхнюю одежду, оставшись в лёгкой нижней рубашке. Мокрая ткань тут же отправилась сохнуть на камень у костра. Юки пододвинулась ближе к огню, чувствуя, как тепло медленно проникает в кожу. Демоническая кровь успокаивалась, но сердце всё ещё бешено колотилось. — Почему... почему ты такой? — спросила она, не выдержав тишины. Санеми медленно повернул голову, его взгляд был усталым. — Какой? Он тяжело вздохнул, и это был звук глубокого, всеобъемлющего изнеможения. Ярость, что бушевала в нём, утихла, оставив после себя лишь горький осадок. Санеми подбросил ещё дров в огонь, и пламя лизнуло воздух, отбрасывая их вытянутые тени на стены пещеры. Он не ворчал вслух, но его напряжённая поза, его стиснутая челюсть говорили о том, что он всё ещё боролся с внутренним штормом. Юки, глядя на него, почувствовала, как внутри неё тоже что-то отпускает. Словно после долгой, изнурительной битвы, когда силы иссякли, и остаётся только усталость. Она знала, что не получит от него сложных объяснений, глубоких откровений. Он не был таким. Но его присутствие, его упрямая, пусть и раздражённая забота, были реальны. — Упрямый? Упёртый? — Юки не отводила взгляда от огня, в её янтарных глазах отражалось пламя костра и собственная боль, которую она пыталась выразить. Санеми усмехнулся, но эта усмешка была лишена веселья, лишь горькая гримаса. — А сама-то? Думаешь, я не вижу, как ты себя закапываешь? Они сидели в тишине. Оба выдохлись. Спорить не было сил, но как будто полегчало. Тяжесть, что давила на них, немного отступила, оставив после себя хрупкое, едва уловимое чувство близости. — Санеми, — снова спросила Юки, нарушая тишину. Её голос был почти неслышным, но в нём звенела та самая настойчивость, которая так бесила его. — Ты... ты и правда хотел меня раздеть? Санеми резко дёрнулся, словно его ударили током. Вся усталость, казалось, мгновенно улетучилась, сменившись новой волной раздражения и ярости. Он подскочил, пнул ногой небольшой камень, который с глухим стуком отлетел в сторону. — Да потому что... потому что ты невыносимая! — Его голос сорвался на рычание, эхом отдаваясь в пещере. — Это было чёртово предупреждение, чтобы ты перестала дурака валять! Что за глупые вопросы ты задаёшь?! Думаешь, я больше ничего не могу делать, кроме как... Чёрт! — Ладно, ладно, — прошептала она, словно разговаривая с упрямым ребёнком, а не со Столпом Ветра. В её голосе не было ни дерзости, ни обиды, только усталое принятие. — Не кричи ты уже. — Они сидели в тишине, нарушаемой лишь шумом дождя за водопадом и потрескиванием огня. Оба выдохлись. Спорить не было сил. Но как будто полегчало. Тяжесть, что давила на них, немного отступила, оставив после себя хрупкое, едва уловимое чувство близости, рождённое из бури. Они вернулись в поместье на следующий день. Что-то между ними изменилось — не кардинально, но заметно. Юки шла рядом с Санеми, чувствуя, как её сердце впервые за долгое время бьётся ровно. Демоническая кровь утихла, головные боли отступили. Словно буря внутри неё наконец нашла покой. Может быть, счастье — это не отсутствие боли, — думала она. А присутствие того, кто готов эту боль разделить. Их ждал Кагая. Его лицо, обычно спокойное, было омрачено глубокой печалью, а в глазах читалась боль, которую он не мог скрыть. Ворон, сидящий на его плече, тихо каркнул, словно вторя настроению. — Юки, Санеми, — начал Кагая, его голос был тихим, но в нём звучала вся тяжесть мира. — У меня для вас скорбная весть. Санеми мгновенно напрягся. Его шрамы словно стали глубже, а взгляд потемнел. Он уже знал. Его интуиция воина редко ошибалась. Гнев. Чистый, неразбавленный гнев на демона, который посмел это сделать. — Ренгоку Кёджуро, Столп Пламени, — продолжил Кагая, и каждое слово давалось ему с трудом, — погиб на миссии. От рук Верхней Луны Третьей, Аказы. Он защищал людей в поезде... до последнего вздоха. Мир Юки рухнул. Не замедлился — остановился полностью. Звуки исчезли, краски поблекли, время застыло в янтаре ужаса. Она не могла произнести ни слова. Она смотрела на Кагаю, на Санеми, но не видела их. Перед её глазами проносились фрагменты: улыбка Ренгоку, его смех, его рука на её плече после тренировки. "Твоё пламя горит ярко, Юки-кун! Не важно, откуда оно — важно, что согревает других!" Она медленно, почти механически, поклонилась Кагае. Её движения были отточены, но лишены жизни. — Мне нужно идти, Кагая-сама, — прошептала она, и её голос был безжизненным, словно она говорила из глубокой пропасти. Кагая посмотрел на неё с беспокойством. Он видел её боль, её отчаяние. Но знал, что сейчас слова бесполезны. — Иди, дитя моё, — тихо ответил он, и в его голосе звучала нежность, смешанная с глубокой тревогой. Юки развернулась и пошла прочь. Не побежала, а именно пошла, каждый шаг был тяжёлым, словно она несла на себе весь мир. Её спина была прямой, но хрупкой. Санеми смотрел ей вслед. Его взгляд был мрачным, полным бури, но он не двинулся с места. Он был слишком зол, слишком опустошён, слишком переполнен ненавистью к демону, чтобы бросаться за ней. Он был в ярости. Сколько ещё эти проклятые демоны заберут наших товарищей? Сколько ещё надгробий будет на кладбище, куда ходит Ояката-сама? Но где-то глубоко внутри, под этой яростью, зрела тревога за неё. Он знал, что сейчас она не подпустит никого. Упрямая, упёртая, как сама сказала, раздражает даже сейчас. Ей нужно было утонуть в своей боли, прежде чем кто-то сможет её вытащить. Он это вытерпит? Санеми нашёл её в тренировочном зале. Звуки ударов катаны о манекен были единственным, что нарушало тишину. Юки атаковала с такой неистовой силой, что манекен уже трещал по швам. Каждый удар был криком, каждая атака — попыткой вырезать боль из собственного сердца. Демоническая кровь пела в венах, делая её быстрее, сильнее, безжалостнее. Она копалась в себе, в своём отчаянии, в чувстве вины. Первая форма. Вторая. Третья. Техники Дыхания Воды сменялись одна за другой, но боль не утихала. Наоборот — росла, питаясь яростью. Почему он? Почему не я? Манекен трещал под ударами, солома высыпалась, но она не останавливалась. Не могла остановиться. Он обещал научить меня Дыханию Пламени. Обещал, что мы пообедаем вместе. Обещал... — Хватит. Голос Санеми заставил её замереть. Он стоял в дверях, его лицо было мрачным. — Уйди, — сказала она, не оборачиваясь. — Нет. — Я сказала — уйди! — она развернулась, и в её глазах плясали демонические огни. — Я опасна сейчас. Не контролирую себя. — И что с того? Санеми подошёл ближе, игнорируя её предупреждение. — Ты убиваешь себя, — сказал он просто. — Хорошо, — ответила она. — Пусть убиваю. — Это не то, чего хотел бы Ренгоку. — НЕ СМЕЙ! — она размахнулась катаной, но он поймал её запястье. — Не смей говорить мне, чего он хотел! — Он хотел бы, чтобы ты жила, — сказал Санеми, его хватка была крепкой. — Чтобы твоё пламя согревало других, а не сжигало тебя. — У меня нет пламени! — закричала она, слёзы текли по щекам. — У меня есть только тьма! Только кровь! Только... Санеми притянул её к себе, обнял крепко, не давая вырваться. Юки сопротивлялась, дёргалась, пытаясь оттолкнуть его, но он держал крепко. — Отпусти меня... — прохрипела она. — Нет, — сказал он твёрдо. — Я не отпущу тебя. Не дам тебе разрушить себя из-за боли. — В его голосе сквозило лёгкое раздражение. — Не дёргайся. Я рядом и держу. Что ещё надо? — Почему? — прошептала она, и в её голосе была детская беззащитность. Санеми замолчал. Слова застряли в горле, слишком важные, слишком опасные. Он не умел в красивые речи, не умел в самоанализ. Его нежность была глубоко внутри, и она проявлялась в этом простом, упрямом действии. Потому что ты важна для меня. Больше, чем должна быть. Больше, чем я готов признать. — Потому что... — он сглотнул, — потому что мир станет темнее без тебя. Трус, — подумал он о себе. Не можешь сказать правду. Юки замерла в его объятиях. Демоническая кровь утихла, ярость отступила, осталась только боль — чистая, человеческая боль утраты. Ей нужен был кто-то, кто просто вытерпит её боль, её сопротивление, и не отпустит. — Я скучаю по нему, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он. — И будешь скучать всегда. Но это не значит, что ты должна перестать жить. — Как мне жить без его света? — Надо найти свой собственный, — сказал Санеми, отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — И делить его с теми, кто рядом. С тобой, — не сказал он. Хочу, чтобы ты делилась им со мной. Юки посмотрела на него — на его шрамы, на его суровое лицо, на глаза, в которых пряталось то, что он не решался назвать. — Ты поможешь мне? — спросила она. — Всегда, — пообещал он, и слово прозвучало как клятва. Потому что не могу иначе. Потому что ты стала частью меня, хочу я того или нет. За стеной коридора Игуро Обанай слушал их разговор и качал головой. Влюблены по уши, — думал он. Оба. И оба слишком упрямы, чтобы признаться. Даже себе. Кабурамару тихо зашипела, словно соглашаясь. Интересно будет посмотреть, сколько они ещё будут сопротивляться очевидному. Эпилог: Возвращение к Привычному Неделя спустя. — Санеми-сан, а правда, что ты в детстве боялся грозы? — Юки шла рядом с ним по коридору поместья, её голос звучал с привычной дерзостью. — Откуда ты это взяла? — проворчал Санеми, но в его голосе не было настоящего раздражения. — Мицури-сан рассказала! Говорит, ты прятался под одеялом и... — Канроджи слишком много болтает. — Ой, как мило! — Юки захихикала. — Большой страшный Столп Ветра боится грома! — Я никого не боюсь, — буркнул Санеми, но уши покраснели. — Конечно-конечно, — кивнула Юки с невинным видом. — А ещё она сказала, что ты... — Убуяшики, заткнись. — Ой, какой грубый! — Юки театрально прижала руку к сердцу. — И это говорит человек, который вчера принёс мне чай без всяких просьб! — Это было... — Санеми запнулся. — Заботой? — подсказала Юки с лукавой улыбкой. — Это было здравым смыслом. Больная подчинённая — лишняя головная боль. — Ах, значит я подчинённая? — Юки остановилась, поставила руки в боки. — Интересно, а кто назначил тебя моим начальником? — Здравый смысл и жизненный опыт. — Жизненный опыт в чём? В том, как быть невыносимо упрямым? Санеми остановился, повернулся к ней. В его глазах плясали знакомые искорки — не раздражения, а чего-то тёплого. — Ты невыносимая, — сказал он. — Знаю, — Юки улыбнулась. — Это одна из моих лучших черт. — Худших. — Лучших. — Худших. — А вот и нет! — Юки подпрыгнула, пытаясь дотянуться до его головы. — Признавай, что я замечательная! — Ни за что, — Санеми уклонился, но на его лице мелькнула улыбка. Они продолжили идти по коридору, перепалка возобновилась с новой силой. Но теперь в ней было что-то другое — не просто привычка, а способ быть рядом, не признаваясь в том, что между ними есть. Всё как раньше, — думала Юки. Но не совсем. Теперь я знаю, что под его ворчанием скрывается забота. А что скрывается под заботой... Это мы выясним потом. Когда будем готовы. КОНЕЦ ГЛАВЫ 6