Ягненок

      Можно выживать. В принципе, не невозможно, но, кажется, не слишком долго.       Надо выживать.       Но выживать значит прилагать усилия. А прилагать усилия нельзя. Совсем напротив, нужно стать ящерицей, осоловевшей на холодном ночном камне, потерявшей страх и голос. Но он ведь лишь маленький теплый ягненок, с тонкой зябкой шкуркой… Так его назвали.       Не надо дергаться. Даже если ничего не видно, но что-то слышно — не надо. У голодной твари есть какие-то свои вибриссы, а у мягкого ягненка их нет. Ягненок должен лежать и ждать. Возможно, смерти; возможно, того дня, когда голодная тварь нагуляет аппетит достаточно, чтобы снять с теплого человеческого существа его тонкую смешную шкуру вместе с полосками мяса.       Но он больше не думает об этом. Он думает о том, что, наверное, хорошо, что он такой слабый — иначе непременно дергался бы. На каждый шелест, на каждый треск — особенно в слепящей темноте, липнущей на глаза как деготь.       Наверное, потому что еды мало; наверное, ее специально мало, чтобы не сопротивлялся. Но все-таки, еда есть. Тварь приносила ему что-то.       Обычно на закате или рассвете, когда воздух становился серым и свежим, когда человеческих глаз хватало, чтобы рассмотреть, что дают.       Существо усаживалось, подобрав под себя ноги, бросив своему пленнику что-то, что оно посчитало достаточно питательным и съедобным. Что бы это ни было, лучше от этого не отказываться; еда — это подарок, а не право. Ягненок узнал об этом рано.       Даже если это мясо. Просто не надо спрашивать, откуда это мясо, просто надо его съесть и радоваться, что дали. Оно ведь даже не сырое — сырое не давали.       Сырое ест само существо. Приносит, как назло, в зубах какой-нибудь влажный кусок или целую тушу. Да почему как назло… конечно, назло. Жрет демонстративно, медленно, выжимает зубами кровь на пол.       Оно обычно наблюдает, не отрывая своих глубоких темных глаз от пленника, пока тот рвет зубами свой волокнистый еще теплый кусок. И на лице его, чудовищно неотличимом от человеческого, как отсветы далеких падающих звезд, начинает играть улыбка искренней забавы. Такой искренней, что начинает скручивать живот, и мясо не лезет в глотку — слишком много в этом взгляде намеков на происхождение мяса. Поэтому лучше не смотреть. Лучше сосредоточиться на сером свежем воздухе, рвать зубами теплый съедобный кусок и не думать, откуда его могли добыть и сможет ли он считать себя человеком после.       Здесь необязательно думать, можно ли будет с этим жить — суицид вопрос неактуальный. Суицид нужен, когда некому прибить, а охота. Ягненок же просто ждет очереди. Если уж очень невмоготу жить с собой, в этой очереди можно и поскучать, попробовать посчитать, сколько еще осталось. Но срезать очередь смысла нет.       Сегодня оно принесло целое тело. Судя по очертаниям в предрассветном росистом воздухе — женское. Бросило, не глядя, под ноги банку бобовых консервов, и улеглось на деревянную перекладину, как леопард, затащивший на ветку тушу антилопы. Оно нажало своей грудью на нижнюю часть тела, почти растеклось, придавливая, как будто опасаясь, что мертвая женщина еще способна уковылять от него.       Он собирал, кусок за куском, мясо с груди и горла, подвешивая в воздухе тяжелый железистый запах недавно теплой и пульсирующей плоти. От издаваемых рвущимся мясом звуков тряслись тонкие исхудавшие руки.       Ягненок подумал, что однажды он тоже ляжет на эту перекладину, что однажды с его лица и тела точно так же легко и медленно соберут все съедобные куски. Возможно, к этому следовало относиться спокойнее, возможно, он уже какое-то время жил в долг; когда он терял сознание, он уже не ждал, что очнется. И уж точно не ждал, что его бесчувственное тело утащит в свое логово какая-то дикая зловещая тварь; падальщик, собирающий умирающих, и добивающий тех, кто мог бы выжить.       Вполне вероятно, человек должен был умереть там, под рухнувшей стеной, а не просыпаться в логове. Если это жизнь в долг, привередничать, наверное, не стоило.       — Ешь, Ягненок, — посоветовал голос мягкий и насмешливый. Тихий, почти прозвучавший только в голове. Шипение, наложенное на шепот, оно гладило по загривку, как жесткая щетка. Кажется, даже оставило пару щипучих царапин.       Трясущимися руками открывать консервы тяжело. Неужели будет плакать?       Сколько он так живет? Месяц? Больше? Бывало, глаза увлажнялись от голода, когда живот сводило спазмами, будто наглотался иголок. Один раз он плакал, когда потерял два жевательных зуба и разбил половину лица; не стоило пытаться убежать. Повезло, что не потерял передние зубы — стало бы тяжело кусать пищу. Но, кажется, это будет первый раз, когда человек всерьез соберется поплакать от страха смерти.       С другой стороны, может, это и правильно, себя нужно оплакать. Человек поднял лицо, прикрывая глаза — задумался. Будет ли он сейчас плакать? Если много плакать, будет хотеться пить. С другой стороны, так ли это теперь важно? Его, в конце концов, напоят, если захотят оставить жить. Его и так убьют, если захотят убить.       Голодная тварь на перекладине умеет говорить, но она не рассказывает, зачем удерживает человека в логове, зачем не ест.       Жрет, как не в себя, ни дня не проходит, чтоб не таскало за собой свежий запах чужого телесного железа — и все равно голодное, как прорва. Даже голоднее, чем Ягненок.       — Ягненок, ешь. Светает, — какой мягкий и ласковый голос. Как же хорошо, что у них такие ласковые голоса. Как же хорошо, что они иногда говорят с людьми.       Когда Ягненок открыл глаза, существо сидело поверх своей сегодняшней добычи, подобрав ноги. Нехороший взгляд, неприятный. Как будто раздумывает.       Создание медленно подняло руку — и человеку хватило усталости не дернуться. Оно кажется тягучим и плавным в движениях, но если от него бежать, оно прыгает на плечи, на загривок, как пума. Оно бьет головой о землю, оно волочит лицом по бетону, выворачивая суставы. Оно сильное, оно тащит, тащит, тащит туда, где считает безопасным для себя.       Теплая каким-то неприятным, выцветающим жаром ладонь с длинными цепкими пальцами опустилась на его голову, как слепой паук, ощупывающий муху. Сердце екнуло, но человек остался сидеть. Правая щека, скрывающая провалы двух потерянных зубов, пустила предупреждающую волну тягучей томной боли.       — Ягненок. Ты будешь мерзнуть, если не будешь есть, — оно не смеялось голосом, но на дне своих глубоких влажных глаз оно заливалось смехом, человек это видел. Ему нравилось. Может, поэтому и не убивало — хотело каждый день смотреть на что-то, что будет забавлять и нравиться.       Может, ему следует трястись сильнее и чаще? Может, зря это он придумал себе устать? Может, секрет долгой жизни и состоит в бесконечных содроганиях и борьбе?       А нужна ли она ему тут, эта долгая жизнь? Может, надо просто спокойно встать уже в эту очередь и не дергаться лишний раз ни назад, ни вперед — ну ее, эту суету.       Под неподвижной шеей и плечами пальцы судорожно мяли железо банки; неожиданно для себя, человек вдруг открыл злосчастную крышку.       На самом деле, имя-то существо ему дало очень даже милое. Могло быть хуже, могло быть откровеннее. Уже почти не страшно. Не страшно. Пусть смотрит. Пусть трогает. Пусть кормит.       Существо пересело поудобнее — и разложенная на перекладине плоть зачавкала поломанными, двигающимися сквозь слизь тела костями.       — Открой рот, — неожиданно просит.       Человек не хочет подчиняться, одна щека все еще саднит едва сошедшейся раной, десна болит, оплакивая утрату зубов; человек не хочет давать доступ туда, где все еще воспалено и больно.       И мгновенно получает звон в ушах и резкую боль в противоположной щеке за упрямство. Голова отлетает так легко, будто соглашаясь поскорее оторваться от плеч. Он бьет сильно, но на этот раз не разбивает кожу. И не ломает еще зубы. Спасибо.       Не слишком страшно, на самом деле. Только банка… банка вылетела и пролилась. Но урок усвоен — Ягненок рот открыл.       Цепкие сильные пальцы впиваются в нижнюю челюсть, как жвала исполинского насекомого. Второй конечностью оно проникает между растянутых губ, как гадюка в птичье гнездо — стремительно и с рельефно высеченным чувством целесообразности.       На чужих пальцах соленый вкус чужой крови и душный привкус пыли, но человек будет об этом переживать позже. Сейчас он не хочет двигаться, сейчас он боится напугать жестокое хищное животное перед собой.       Оно прикладывает пальцы прямо к больной десне. Давит не слишком сильно, — спасибо, — но достаточно, чтобы исторгнуть из недр стенающей кости задушенное нытье тупой боли. Чужая мертвая кровь мешается с собственной живой, теплый человеческий пульс бьется о безжизненные и неприятно теплые подушечки нечистой твари.       Отпускает. Наверное, тест удалось пройти. Спасибо.       — Ешь, Ягненок. Ешь с пола. Тебе скоро придется далеко идти.