Другие

      Ему больше нравилось, когда не было других. Ему больше нравилось там, где были только они вдвоем — оказывается, разница есть. В подземных темных лабиринтах их было больше.       Первые сутки он был слишком уставшим после тяжелого и долгого перехода. Ему хотелось только воды, прохлады и спать — и спать ему дали. В прохладе. Воды тоже. Его оставили в одиноком закутке пыльного ноздристого песчанника с тонким ключом ледяной воды, скребущим отполированный желобок и вонзающимся в выбитую в камне чашу. Так в парках делают гроты с прудиками для рыб и птичьи поилки. Но в этой чаше ничего живого не водилось. Если встать на четвереньки, можно заглатывать воду настолько объемными глотками, насколько позволит протолкнуть горло, как давящаяся птичьими яйцами гадюка. Пока нижнюю часть лица вдруг не сведет ледяной судорогой, пока не испугаешься, что задохнешься от собственной жадности и жажды. Тогда он панически хватался за шею обеими руками, отогревая, гладил большими пальцами выступ зажатого в параличе кадыка и уговаривал его снова двигаться. Он даже не знал, что так бывает.       Человек корчился на полу один, хватаясь руками за горло, грудь, шею, и тень его изгибалась и крючилась на неровно оббитой стене в теплом свете глиняной масляной лампы, шорох одежды об мелкие камни ползал по кругу по стенам, как растревоженная летучая мышь, неспособная найти выхода. Тогда он на минуту подумал, что так и умрет, задохнувшись, в пустой недовырубленной в скале камере, у крошечной поилки-водопада, принадлежащей безымянной подземной реке. Должно быть, эта река где-то там шумела, сквозь толщу пород, королева темноты. Мощная и могучая масса, не замечающая маленькую царапину, пробуренную в ее ломких известняковых одеждах, чтобы мелкими горстями сдоить ее ледяную кровь. Она понятия не имела, что ее острой ледяной струей порезал горло умирающий от жажды человек.       Об этой подземной реке и ее безразличии думал молодой Ягненок, сжимаясь на кривом полу со слезами удушья на глазах.       Но — прошло.       Быстро. Задним умом Ягненок подумал, что, на самом-то деле, промучился он меньше минуты. Просто неожиданно, просто на новом месте, просто он слишком устал.       Тогда он отрубился, как был, не успев свернуться калачиком, не думая о том, что оставленный ему язычок пламени облизывает и растворяет своей горячей слюной кислород, которого здесь не может быть много. Человек был просто рад, что напился, он был рад, что солнце больше не пожирает его заживо, что ему оставили немного света, что его самого не тревожили и, наконец, оставили одного — спать.       Тогда, в первый день, ему было все равно на далекие шорохи и быстрые шаги где-то вглубине пещер. На то, что черная щель под тяжелой деревянной дверью иногда озарялась неверным светом от кого-то, кто, наверное, нес в руках точно такую же лампу, какая стояла в углу его камеры. Другие.       Его лампа догорела, и новой никто не принес. Как и еды. Но, наверное, в этом большого страха и не было; если рядом есть вода, в конце концов, он просто заснет от голода через несколько недель. К тому же, есть и не хотелось.       Но едва ли. Для того ли его столько дней тащили, как барашка на удавке, чтобы оставить на голодную смерть?       Теплый ягненок без шкурки свернулся в темноте вокруг своей старой, незаживающей раны под грудью. Иногда болит, плохо заживает — но не воспаляется. Течет не кровью, но детской беспомощностью и жалостью к себе, мешающимися со слезами маленького водопадика в углу камеры.       Водопадик смешивал и скрывал шаги в коридорах тоже. Наверное, чтобы не нервировать теплое уставшее существо. Иногда шаги выныривали промеж плеска, иногда они приближались опасно близко — и пропадали обратно в провалах чудовищного муравейника, как неведомые морские твари в пучине. Равнодушные к тому, кто пьет воду и дышит воздухом.       Даже собственный Волк забыл про своего Ягненка.       После долгих часов одиночества, расщелина под дверью наконец просветлела нервным светом цвета крови с гноем. Так горит слишком яркая свеча в слишком темных подземных ходах из светлого камня. Значит, не забыл, вернулся подкормить.       «Может, я уже достаточно оклемался, чтобы принять еду», — попробовал прикинуть Ягненок, — «Уже не тошнит».       Он приподнял голову, пытаясь уловить запахи возможной кормежки. Пока он не чувствовал запаха жареного мяса, он считал себя довольным. Но, в целом, наверное, мяса ему и не предложат; он явно понимает, когда человек может удержать тяжелую пищу, а когда нет. Тяжелый долгий переход доказал это. Умное создание.       Дверь двинулась, впуская свет в утробу подземного логова, как хищную птицу. Птица вцепилась в глаза — и человек ослеп. Жмурился, ждал, пока тело подстроится, и тихо радовался, что не пахнет мясом сомнительного происхождения, и что принесли свет — простые радости запертого человека.       Но когда пленник снова смог видеть, он даже не сразу понял, на что смотрит.       Оно было похоже на огромную лысую собаку. Розоватая в пламени лампы кожа, натянутая на тонкие упругие мускулы. Собака смотрела на него в упор, держа лампу в зубах улыбающейся женской головы, насаженной на животное тело, как на пику; лицом разбитым поперек застывшей улыбкой от уха до уха, с которой, как засохшая ржавая слюна, свисала цепь с лампой. У головы были большие, круглые, стеклянные глаза и длинные, подметающие пол, черные растрепанные волосы.       Сначала человек не дышал, не понимая; парализованный, как потревоженный птенец без мамки. Потом с большим запозданием, он все-таки дернулся, ужаленный электричеством собственного страха — и между ног стало тепло и мокро. А потом пришел страх. Болезненный и острый, как проворачивающийся нож в солнечном сплетении; стреляющий по позвоночнику, сжимающий трахею изнутри спазмами. От него немели пальцы рук и ног. От него зрение становилось четким, а боль пропадала. Жестокий животный страх.       А оно смотрело, улыбаясь неподвижными губами и безумными глазами. Только лампа чуть болталась, свисая из пасти, как поднятая за хвост дохлая крыса.       Прошло несколько секунд или несколько минут — и человек ощутил знакомый удушливый спазм взбунтовавшегося горла. Но рвать нечем. Дышать — тоже.       Может, он все-таки мертв. Может, его тогда все-таки убило, раздавило плитой, разбило череп осколком. Может, он просто в предсмертном бреду видит последние образы затухающего сознания, далекие сказки не такого далекого детства, сжеванные и сшитые в уродливую картину. Подземные тоннели, чудовищные звери с человеческими лицами, ловкие и холодные люди, которые прыгают на шкирку и бьют головой о землю, если пытаться от них бежать. И странное, возможно, человеческое мясо, которое иногда заставляют есть.       Почему же его неблагодарная голова не нарисовала райские сады, медовые реки, изумрудные замки и хоры ангелов? Почему она заперла его с чертями в подземельях преисподней?       Живот разразился новым спазмом новой боли. Он бы блевал, если б мог, если б мог отвести глаза от чудовищной застывшей головы, которая смотрела на него, не мигая.       Спустя часы, месяцы и годы она двинулась вниз, полумесяц улыбки раскрылся, выпуская цепь.       Сколько их тут, в этих подземельях, звериных теней с лампами в пастях? Все ли они носили женские головы? Носили ли они одинаковые головы?       Другая была горячей наощупь, в отличие от прежнего хозяина. Жар бил из ее грудины через все тело, электризовал воздух вокруг. Возможно, ее волосы лишь растрепала статика. Человек ощущал ее тепло носом и здоровой щекой; это не порождение ночи, это выползок объятого пламенем дьявольского чрева.       — Ягненок, — позвало собачье тело с женской головой высоким голосом. Звук рассыпался по пустому помещению, как треснувшая цементная корка. Оно сделало шаг вперед, как псина, ожидающая, что ей вот-вот бросят мяч.       Ягненок.       И это простое слово билось и билось о стены, ударяясь о голову пронзительным камнем. Ягненок.       Ягненок.       Воздух покинул легкие, вырывая из груди смесь шипения, стона и радости. До пелены перед глазами он обрадовался тому, что эта голова повторила его странное, невесть откуда взявшееся прозвище. Не самое жестокое, не самое худшее из тех, которые можно дать кому-то, чьи кишки планируешь наматывать на желудок.       У него все еще есть его прозвище.       Если животное приходит в твой дом, чтобы уволочь тебя в лес и накормить тобой свой выводок, оно не назовет тебя ни по имени, ни по прозвищу.       Сфинкс. Так он прозвал в ответ эту Другую в своей голове.       Она ничего ему не сделала. Она назвала его по имени, и он правильно понял, что это значило. Она только расхохоталась, трескаясь своим фарфоровым натянутым лицом, увидев пятно на штанах, и, не закрыв дверь, ушла, оставив лампу.       Горечь страха забивает вкус унижения, Ягненок начал смеяться в ответ. Как в последний раз, он блеял и блеял от радости, пока не начало болеть с трудом заживающее тело.       Шеви-хэр. Так их называли.       Так сказал ему, вернувшись невесть откуда, тот, кто утащил его в свою нору на окраине города, кто бросал ему куски мяса и случайные фрагменты человеческого рациона. Кто жрал при нем сырые человеческие туши. Кто научил его, что можно смириться и с голодом, и с унижением, кто провел его долгим, изнуряющим путем до огромной карстовой ямы, пораженной, как грибком, подземным лабиринтом, и не дал сдохнуть ни на спуске, ни на подхоже.       Этот другой, старый, похожий на человека, порожденный прохладной ночью, а не пламенеющей преисподней, смеялся своим тонким и мягким, как хирургическая игла, смехом, найдя своего Ягненка полумертвым то ли от радости, то ли от страха. Его глаза блестели отраженным танцем пламени новой глиняной лампы, он скалил зубы и обнажал подвижные нечеловеческие клыки, его смех скакал от угла к углу беспорядочно, как просыпавшийся мешок с бусинами.       Но ягненок был рад увидеть своего ночного Волка вместо огненной собаки. Волк дал ему прозвище. А прозвище есть признание. Если у ягненка есть имя, это значит, что его не собираются бросать в суп. На мясных фермах и на охоте животным не дают кличек.       — Распни себя, — отдал Волк почти вопросительно одну из своих странных команд. Неуверенно, почти спрашивая, будто полагая, что встреча с шеви-хэр могла придать достаточно отчаяния и смелости, чтобы разучиться подчиняться. Не придала. Ягненок ударился затылком о стену, раскидывая руки, прежде, чем его можно было бы начать подозревать в упертости барана. Ягненок должен оставаться ягненком, если хочет жить. Барана скорее пустят на шашлык.       Послушание вызвало новый смех — странный. Иногда ягненку казалось, что эти команды лишь обрывки какой-то старой шутки, которую знать мог только сам Волк.       Шутку он оценить не мог, посмеяться тоже, но расторопную гордость ему со всей очевидностью зачли.       — Тебе необязательно сидеть здесь, ягненок. Ты можешь ходить, куда вздумается. Я найду тебя, когда будет надо, — то ли угроза, то ли обещание.       Но ему не хотелось гулять по этим проклятым сухим венам земли. Он боялся еще раз увидеть Сфинкса-шеви-хэр. Просто лежать и смотреть в пламя свечи казалось приятнее. Есть, когда дают. Облегчаться, когда выводят, но ни за что не всматриваться в плотную черноту подземных переходов по дороге.       Он слышал их. Они ходили, говорили на все голоса: мужские, женские и детские. Иногда он слышал, как они поют. Иногда они что-то произносили все разом и хором, что-то, похожее на темные молитвы. Иногда кто-то где-то захлебывался отчаянным криком скотины, осознавшей, что ее привели на скотобойню.       Но он не скотина. Он Ягненок. Его зачем-то не убивают.