Мать и Сфинкс

      Со временем человек нашел, чему можно радоваться. Во-первых, ему позволяли сохранять некое подобие достоинства, предоставляя возможности ухаживать за телом. Вода в подземных источниках, конечно, драла кости как ядовитая змея, но ее можно было вытащить в канистрах на дно воронки — и получить к вечеру практически дымящуюся ванну. Ему дали мыло, ему дали даже бритву и ему дали свободу действий. Хочешь — режь вены, хочешь — брейся, хочешь — ищи острый камушек, чтобы выковыривать между лезвий забившуюся дрянь, потому что новую бритву, возможно, не дадут уже никогда.       Кормежка. Овощи, мясо и птица… Даже сладкое. Для теплого сна оставили одеяло. Можно было жить.       Ударяющиеся и отскакивающие от стен то ли молящиеся, то ли поющие голоса больше не тянули жилы из тела. Им нет до него дела, пока он не ранен; для большинства из наполнявших это проклятое место теней он не существует вовсе.       — Здесь тихо, внизу, — сказала Сфинкс, и Ягненок открыл глаза, легко выныривая из очередного тяжелого сна, сшитого из полных удушающих образов — но и к таким снам оказалось возможным привыкнуть.       — Здесь тихо, — повторил он, упираясь взглядом в ее круглые, безумные, как стеклянные, глаза.       Хапет-хэр начала ходить за ним по пятам через три дня, как хозяин перестал его навещать. Человек засыпал — и она была последним, что он видел, закрывая глаза. В переливающимся золотом цвете лампы ее длинные растрепанные волосы становились частью обнимающих ее теней. Он снова видел ее, открывая глаза. Иногда она вставала передними лапами на его грудь, мешая дышать, и тогда он просыпался от того, что задыхался. Иногда она склонялась к нему так близко, что он просыпался от железистого запаха ее дыхания.       Это вызывало чувства недобрые, но тянущий страх уже растворился. Оставалось только чистое дурное предчувствие.       — Я не хочу сбежать, — вздохнул человек, понимая, что она имеет ввиду, — Здесь тихо.       Наверное, она отлучилась в какой-то момент, потому что рядом с ней снова лежала эта глиняная лампа с цепью. Приятно знать, что она не проводит все часы, таращась на него из темноты.       С тех пор, как пропал хозяин, она ждала чего-то.       — Здесь спокойно, — продолжила Сфинкс и склонила голову набок, широкий оскал приколочен к лицу. Теперь он блестел, повернутый, как луна.       Иногда она что-то говорила, но в этом почти никогда не было никакого смысла. Прогнать ее было нельзя, убежать и спрятаться — тоже. Человеку не оставалось ничего, кроме как соглашаться с ее внезапными заявлениями.       Вполне вероятно, что еще через несколько дней она осмелеет достаточно, чтобы ягненок проснулся от звука собственных ломающихся под ее зубами костей. Она любила его кровь. И иногда она тихонько пробовала языком его кожу, особенно когда он начинал проваливаться в дрему — и человеку эти робкие попытки совершенно не нравились.       Она находила его везде: на дне воронки и на нижних уровнях. Приходила, звеня своей цепью с лампой, как диковенным бубенчиком, и садилась рядом.       — Ты очень низко, ты знаешь? Нам не нравится.       Но ни одна тень еще не выразила ему до сих пор претензий за исследование нижних ярусов.       — Мне никто не говорил, что сюда нельзя. Мне сказали, что я могу идти, куда хочу.       И вдруг — она встала. Эта лысая собака с насаженной на шею женской головой встала на задние лапы, поднялась, как человек, выпячивая изогнутый животный киль грудины. Она поднялась, и ее передние лапы свесились вниз, будто руки.       Высокая, тощая, с приколоченной к лицу широкой улыбкой и круглыми глазами, она смотрела на него, лежащего, с высоты своих почти двух метров.       Голова закружилась.       Человек вдруг ощутил всю толщу нависших над ним известняковых пород, всю глубину, на которой они находились. Наверное, они сейчас где-то под городом, возможно, прямо над его головой голубь клюет с травы крошки. Но тут, сотни метров под поверхностью, он был заперт один на один с поднявшейся двуногой тенью.       — Ты хочешь, чтобы я ушел?       — Нет. Оставайся, ягненок. Ты слишком близко к костям.       — Шель-тур, он хочет тебя видеть, — теперь он был рад нин-зи. Она приносила ему пищу, она утаскивала его наверх, и хапет-хэр никогда не следовала за ним туда.       Чуть более охотно, чем обычно, человек поднялся и спрятался в ее личном пространстве. Возможно, он согласился бы развлекать Габриэля круглосуточно… Но мальчик больше не нуждался в нем так сильно.       От второй няньки, в конце концов, ничего не осталось. Однажды Ягненок просто не нашел ее, в очередной раз заглядывая в комнату. В другой же раз они встретились уже и вовсе на дне воронки, Габриэлю не было необходимости безвылазно сидеть в своей серой камере. Мальчик окреп, ему больше не требовалась помощь. С ним как будто даже больше не было необходимости разговаривать. Габриэль смотрел на него иногда десятками минут, не мигая, как будто бы голова его дает какой-то постоянный неразрешимый сбой, а потом вдруг уходил. Или предлагал что-то. Обычно кусок еды.       — Это ненормально, что лу-амаш живет дальше, это не совсем обычно, что он продолжает тебя видеть, — впервые нин-зи решила заговорить с ним, — Он не знает, что с тобой делать. Но ему нравится. Ты хорошо сослужил, а мог бы еще лучше. — Никогда раньше она не заговаривала с ним. Дистанции, спасавшие шкуру ягненка, начали растворяться. — Ты можешь спать в его старой кровати, если хочешь. — И когда человек промолчал, она заключила: — Тебе больше негде прятаться. Здесь не будет никого.       Нин-зи все знала. И, наверное, это можно считать полноценным предупреждением и подтверждением всех опасений. Человек предпочел не отказываться. Холодная ведьма, как он прозвал ее, кормила его, как раньше делал хозяин; а Сфинкс и правда не тревожила его, пока он не покидал свои несколько кубических метров подземной камеры. Но она неизменно возникала, стоило только выйти хотя бы на час. Подкрадывалась, четвероногая тень с прибитой к лицу улыбкой.       Человеку было, чему радоваться здесь, это правда. Могло быть хуже. Тихо, кормят, дают заниматься гигиеной. Но вся его жизнь превратилась в попытку не сойти с ума в крошечной подземной камере, в которой самые стены давили и душили его, как живые. Ведь как только он выходил за пределы своего убежища, его неизменно поджидала хапэт-хэр.

***

      Однажды ему стало казаться, что он набрался достаточных сил. Возможно, он смог бы выбраться из воронки… Если начать восхождение ближе к закату, пока воздух еще движется, то есть шанс оказаться поближе к поверхности, когда воздух встанет. Чем выше он окажется, тем легче будет дышать. И тогда он сможет выбраться из этого места. Куда — он старался не думать.       Иногда он сидел на дне ямы, рассматривая крутой подъем, и пытался прикинуть возможную траекторию; гадал по паутинке улочек, пытаясь понять и запомнить последовательность поворотов.       Сфинкс терпеливо сидела за плечом, как будто рассматривая его мысли сквозь голову. Она никогда не двигалась, она перестала разговаривать. Только молча дышала в плечо.       Пока однажды не оцарапала его лицо.       Человек судорожно прижал ладони к пострадавшему месту. Сначала он испугался, что она метила в глаза. Потом он понял, что едва ли, удар пришелся на линию челюсти. Главное, чтобы было немного крови, чтобы она быстро свернулась.       Но крови не было. И тем не менее, это была царапина. В следующий раз кровь обязательно будет.       Стоило ему убрать руки от лица, Сфинкс легко коснулась места удара языком, как будто чего-то ожидая. И известно, чего.       Возможно, это был своеобразный знак, что решать надо сейчас.       Еще несколько дней он не покидал своей подземной конуры, собираясь с силами, высыпаясь, отъедаясь, насколько это слово было применимо. Еще пара дней — и он будет готов идти.

***

      — Ну и как он?       — Неплохо. Шугается много. Но нин-зи сама виновата, он ее боится. Я пустила его спать у себя, чтобы его не мучило. Но в остальном, он больше никому не мешает. Хороший.       — Ну и зашибись. Ягненок, а ты что скажешь?       Знакомо волк покрутил за подбородок голову непривычно и неестественно теплыми пальцами, осмотрел руки, обошел со спины.       — А ну пройдись туда-сюда. Нормально. Оклемался, jaħasra. Завтра мы уходим отсюда, Ягненок. Я помогу тебе подняться.