Шель-тур

      — Шель-тур, он хочет тебя. — в его маленьком темном мире осталось мало слов хуже, чем эти.       Робкий ягненок к тому моменту понял, что значило это туманное «ты выжил»; он даже мог еще этому радоваться, но привыкнуть до конца ему представлялось невозможным.       Эта холодная ведьма не была злой, на самом деле; она просто любила своего сына, ягненок понимал и видел. Она не ненавидела его — и от этого осознания со временем ужас от ее приближения сменился пришибающей к полу обреченностью; сложно сказать, что легче, но, наверное, обреченность, в обреченности можно экономить силы, она точит их как червь, а не вырывает из груди, как остервенелый лев.       Хапэт’хэр, как назвал ее однажды впроброс хозяин, нин-зи, как он к ней обращался в лицо; она всего лишь срочно искала, кто бы ей помог.       «А что было бы, если бы они не нашла замену?» — однажды спросил ягненок своего волка.       И зверь ответил ему просто и легко, будто бы речь шла о риске промокнуть под дождем:       — Ну, тебе было бы хуево. — наверное, его тоже не слишком задевало то, что насколько мог мучиться его ручной человек, — Ну-ну. Худшего бы не случилось. Я же был там. — и дал кусочек сахара.

***

      Кусочки сахара человек теперь получал как будто в обмен на то, что могло было бы случиться, найди нин-зи замену чуть позже.       Сначала он слышал визги и вой; они, как длинный волос в сливе, склизко извивались по подземным изгибам, вызывая тошнотворное вращение в кишках. Потом он впервые услышал это ровное и ледяное, как кирпич в могильной ограде, «он хочет тебя».       «Зато хорошо ем», — утешал он себя, чувствуя, как тело начинает обретать привычную форму, позволяет себе натягивать между костей мышечшую ткань, обшивать их здоровым жиром. Наверное, он начал что-то весить и однозначно стал меньше мерзнуть.       Это было хорошо, но когда кожу разрывали мелкие острые зубы, он забывал обо всех своих удачах и скулил. Сначала кричал — от неожиданности, от страха. А потом скулил, когда привык и запомнил закономерность.       Мальчишка не умер — это была чистая правда. Но паршивец, все-таки, его запомнил. Хозяин как-то бросил ему, как кость, историю про то, что они привязчивые, что они могут прилипнуть к человеческой няньке, что они будут просить показать ее им снова и снова — и это была плохая новость.       У мальчика оказалось имя, и он назвал его своему невольному любимцу — Габриэль. Все еще слабый и дрожащий, иногда он ласкался под руку, как кошка. Он забирался на колени, промакивал все еще гноящийся глаз пропотевшей от ужаса футболкой своей бывшей няньки. Иногда он пытался делиться чем-то сладким, что ему продолжала таскать с поверхности мать, иногда он начинал что-то рассказывать и обрывался почти так же неожиданно, как начинал. Ягненку оставалось рассеяно гладить его, брать на руки, иногда даже выносить на улицу — показать ночное небо со дна их исполинской воронки. Иногда хозяин уводил его через пару часов, слишком рано — и можно было испытать болезненное облегчение. Но редко, потому что обычно мальчишку успевала вдруг пронзить то ли судорога, то ли спазм, то ли боль, и он впивался, куда дотягивался, своими неожиданно мощными челюстями. Боль от укусов проникала глубоко, глубже, чем человеческие зубы смогли бы ее разместить в теле, и ягненок достаточно хорошо был приучен, чтобы не пытаться вырваться из этой хватки, как есть, с мясом.       Так ягненок понял, что его запирают на несколько часов с молодым волчонком для того, чтобы тот не скучал со своими пробивающимися зубками и жестокими инстинктами.       «Однажды ведь задерет насмерть, паршивец».       Женщина, которую ему привели тогда на замену, все меньше и меньше походила на человека.       Когда человек впервые ее увидел, она была еще напугана и обматывала грудь в вымокшие кровавые тряпки. Потом она перестала быть напуганной и ее обматывала уже сама нин-зи. Нин-зи не была злой, ей просто было все равно, что женщина потеряла все, что ей дала природа для выкармливания потомства.       Однажды ягненок вошел в эту комнату, чтобы увидеть, что у новой сиделки нет одной руки до запястья. И он понял, что однажды детеныш сожрет ее целиком, и что так было нужно, так было задумано.       «Вот поэтому хорошо, что она нашла тебе замену так быстро» — почти утешающе сказал хозяин; наверное, в ответ на бледный шок, заколотивший лицо человека в сплошной ужас.       Он не был злым, ему просто был важнее детеныш, чем эти люди. Но ягненка успокаивало то, что он забирал его, что помогал стаскивать с тела присосавшегося, как пиявку, гаденыша.       Ласкового, нежного — но убийственного монстра. Он тоже не был злым; ему просто было больно и иногда становилось остро плохо — и тогда он начинал хотеть живого мяса, ведь оно ему помогало.       Но на то ему была дана эта женщина, у женщины не было своего хозяина, кроме нин-зи; а самого ягненка почти заботливо оттаскивал прочь его волк. Когда рана воспалялась, ее лечили так же, как лечили те его раны, с которыми подобрали когда-то очень давно, в другой жизни, когда он имел еще человеческое имя, а не унизительно-ласкательное прозвище.       Плохо, что на кровавый след приходили другие и их больше не удавалось не замечать. Им нравилось, что он пахнет кровью, им нравилось, что он ходит раненый.       Ягненок опускал голову, стараясь не смотреть на волков, выходящих из недр преисподней на запах его теплой крови. Одни были похожи на людей, другие — на лысых собак с головами человечьими и звериными… Он не мог им сопротивляться — в этом не могло быть ни смысла, ни надежды. Они только больнее били и острее впивались, если дергаться.       Они слизывали его кровь под раной, они резали его кожу сами. Иногда они начинали делать это незаметно, пока он проходил мимо, почти закрывая глаза, почти жмурясь, боясь всматриваться в лица стаи нежити, слетевшейся на запах человеческого обнаженного мяса. Как воронье, они начинали расклевывать то, что еще было наполовину живо.       Иногда его могли заломать — это было страшнее и больнее. Иногда он уползал потом не к фонтану, а куда угодно подальше и потемнее; надеялся, что там его не захотят найти. Иногда он пытался прятаться, иногда он ложился, расслабляясь, и готовился принимать все.       Ведь они не ломали его костей, не вырывали куски мяса, как норовил сделать тот обманчиво мелкий паршивец. Они даже и не целились в его крупные сосуды, они прекрасно понимали, какой удар может стать для хрупкого ягненка тяжелым и последним; они всего лишь хотели лакать его свежую кровь и их всего лишь забавляло, как он скулит и дергается от болезненных прикосновений.       У ягненка не могло быть густого руна взрослого овна. Волки рвали и пытались растащить на клочки его шкурку, но — все никак не хотели загрызть насмерть.       Нин-зи никогда не вмешивалась, замечал он. В хорошем смысле, она не принимала участия в этих игрищах, не трогала его; она ведь не была злой, ей просто было неинтересно, что делают с человеком, с которым пытается играться ее сын.       Иногда ягненок пытался сказать себе, что если бы его вдруг захотели растерзать, она бы выразила протест.       Все-таки, пару раз она подходила к нему, валяющемуся на холодном камне. Пустая и высокая, простым и холодным движением она хватала его тело за предплечье и ставила на ноги, собирая на свои пальцы разводы свежей крови. По мертвому бледному лицу сложно сказать, что именно она имела в виду, делая это. То ли «иди, не валяйся у порога», гнала от своей двери, когда не нужен; то ли и правда помогала подняться со сквозняка, чтобы потом было кого приводить стремительно крепнущему сыну, когда еще раз позовет.       Нин-зи равнодушна к раненому ягненку; гораздо хуже, что хозяина, кажется, скорее забавляло то, что случалось потом. Однажды человек отступил, прижимаясь к нему спиной, почти прося о защите и передышке самым слабым и трогательным жестом; и его толкнули в спину, чтобы он упал, ударился коленками, пуская новую кровь, а чья-то темная огромная пасть тут же сомкнулась на трепещущем горле, выворачивая голову, заламывая позвоночник.       Так душат оленя на охоте волки. Однако его не пытались задушить — только заломать, чтобы меньше сопротивлялся. Или наоборот, чтобы забился в мелкой судороге, пытаясь освободиться.       Почему-то, когда убивали, умирать не хотелось; хотелось всегда потом, трясясь в темном углу, он жалел, что не дал себя загрызть.       «Шель-тур» звали они его теперь, и он не знал, что это значит, и не собирался спрашивать ни у кого, включая хищно улыбающегося хозяина. Что бы это ни было, едва ли у этого слова значение было приятным.       Как ободранная косуля, шель-тур уползал в самый дальний угол, какой только мог найти, сворачивался.       Иногда он слышал в своей адрес куда более понятное «консерва». Может быть, «консерва» была лучше, она как будто предполагала длительное хранение.       «Ягненок» — так его продолжала звать Сфинкс. Она находила его со своей глиняной лампой в зубах, на собачьих лапах, с длинными безумными волосами и круглыми кукольными глазами. Он уже почти больше не боялся ее. Сфинкс не бросалась на него, не заламывала и не душила. Улыбаясь фарфоровыми зубами, она садилась рядом, единожды позвав его животным именем, и принималась лизать кровь с его ладоней, проникала шершавым и теплым языком между пальцев. Ласково, как любимая собака. Специально или намеренно, она редко когда трогала сами раны, только здоровую кожу, на которую натекло. Молча и ритмично, не тревожа, она собирала алые разводы — и уходила, каждый раз оставляя ему свою зажженную глиняную лампу.       Спустя время его находил хозяин. Уже часто покрытого первыми корочками свернувшейся крови, уже немного отоспавшегося. Он поднимал человека на ноги, обходил кругом, крутил голову за подбородок, задирал одежду и осматривал руки. Наверное, все-таки, заботился.       Наверное, все-таки не хотел, чтобы и правда загрызли. Наверное.       Наверное, ему нравилось смотреть, но не хотелось, чтобы убили. Ягненок очень хотел в это верить. Может, именно поэтому, а не по счастливой случайности его резали лишь по самой поверхности шкурки. Может, только из-за хозяина его все никак не загрызут насмерть.       — Будешь? — всегда предлагал он кубик сахара, и человек всегда соглашался.       И дни, неделю, а то и несколько недель, его больше никто не беспокоил. Тени пропадали в провалах подземных переходов, Сфинкс не навещала, а человек был волен, как только собирался с силами, снова выползать под солнце и смотреть на высящийся над пропастью собор. Знали ли люди, над каким проклятым местом возводили церковь?       А потом, когда тело уже почти чувствовало себя хорошо, он опять слышал ненавистное, ровное, пустое:       — Шель-тур, он хочет тебя.