Операция "Театр": Часть 5 - Финал

18:40 20 августа 2084 года Большой театр, г. Москва, Российская Республика В зрительном зале Большого театра царила предспектакльная атмосфера, насыщенная низким гулким гулом голосов и блеском парадных мундиров. Воздух был густ от запаха дорогого парфюма и ожидания. В центре партера, в окружении бесстрастной охраны, восседала святая троица Российской Республики: Феликс Эдмундовский, источающий ледяное спокойствие, блондин Леонид Миллер, чей взгляд был устремлен куда-то вглубь времен, и суетливый Лехаим Лебренштейн, с жадностью впитывающий роскошь церемонии. К ним, стараясь не привлекать внимания, приближались двое «офицеров» ОО — Генри Стикмин и Руперт Прайс. Их мундиры, еще недавно казавшиеся идеальной маскировкой, теперь жгли тела. Каждый взгляд, брошенный в их сторону, заставлял Генри внутренне сжиматься. — Прайс, — прошипел он, едва шевеля губами, делая вид, что проверяет связь в воротнике. — Что-то не так. Роуз нет. Её взяли. Это ловушка. — Заткнись, Генри, — сквозь зубы проворчал Прайс, его глаза были прикованы к трем фигурам впереди. В них пылала та самая слепая ненависть, что вела его все эти годы. — Мы здесь, чтобы сделать дело. Отомстить. — Они нас раскусили! — настаивал Генри, чувствуя, как липкий холодный пот стекает по спине. Его воровской инстинкт кричал об опасности. — Надо уходить. Сейчас! Но Прайс его уже не слушал. Они были в пятнадцати шагах от цели. Охрана смотрела на них без особого интереса — свои. В этот момент Руперт Прайс, не сказав больше ни слова, с рыком, полным десятилетней ярости, рванулся вперед. Он не стал доставать оружие. Вместо этого его руки рванулись к голеням. Раздался резкий, сухой щелчок, а затем — оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот. Две особые бомбы, прикрепленные к его икрам, сдетонировали почти одновременно. Ослепительная вспышка, клубы дыма и щепок, крики ужаса. Мощность заряда была рассчитана не на массовое поражение, а на точечный, гарантированный удар. Лехаим Лебренштейн, сидевший ближе всех, принял на себя основную силу взрыва. От пропагандиста, готовившего триумфальную речь, осталось окровавленное месиво на бархате кресла. Леонид Миллер, сидевший рядом, с грохотом был отброшен взрывной волной. Осколки впились ему в грудь и бок, он тяжело рухнул на пол, искалеченный, но живой. Феликс Эдмундовский, которого инстинкт и, возможно, какая-то доля предусмотрительности заставила в последний момент отклониться, отделался контузией и градом мелких осколков. Его мгновенно накрыла телом собственная охрана. Генри Стикмин, стоявший чуть позади Прайса, был оглушен, но не ранен. Он увидел окровавленного, но всё ещё живого Миллера, который, заливаясь кровью, с рычанием пытался подняться на локте. Увидел искалеченное тело Прайса, который, теряя сознание, полз к своему оружию. И Генри понял — пути назад нет. Бежать теперь бесполезно. С рыком отчаяния он бросился на Миллера, пытаясь его добить голыми руками, задушить, сделать хоть что-то. Но старый волк оказался сильнее. Даже истекая кровью, Леонид Миллер обладал силой и яростью загнанного зверя. Его окровавленные пальцы вцепились в горло Генри. Завязалась короткая, ужасная борьба. Стикмин хрипел, бьясь в железной хватке, но Миллер, видя перед собой лицо врага, сжал пальцы с последними силами. Хруст был слышен даже сквозь общий гам. Тело Генри Стикмина обмякло и рухнуло на окровавленный ковер. Миг спустя, собрав последние силы, Миллер дотянулся до пистолета упавшего охранника, развернулся и, не целясь, выпустил весь магазин в корчащееся тело Руперта Прайса. Тот дернулся и затих. Только после этого Леонид Миллер, испускающий последние силы, потерял сознание. Его тело, прошитое осколками и пулями, залитое своей и чужой кровью, неподвижно легло рядом с двумя убитыми им врагами. В зале стоял ад. Крики, дым, суета охраны. Медики уже тащили носилки к месту трагедии. Оперативники ОО оцепили зону, выискивая других сообщников. Спектакль не состоялся. Война, только что объявленная завершенной в тихом кабинете на Лубянке, здесь, в Большом театре, добила своих последних солдат кровавой и бессмысленной развязкой. Зал Большого театра, еще минуту назад бывший символом высшей власти, превратился в ад. В клубах дыма и под аккомпанемент панических криков к первым рядам, прикрываясь щитами и с автоматами наготове, прорвалась новая группа. Но это были не спасатели. Это был Особый Отдел, только уже не тот, что охранял старую власть. Их действия были слишком быстрыми, слишком целенаправленными. Они шли не тушить пожар, а зачищать территорию. Их командир, не глядя на окровавленное тело Миллера на носилках, прошел прямо к Феликсу Эдмундовскому, которого охрана пыталась эвакуировать. — Господин Эдмундовский, по приказу Совета Безопасности. Прошу следовать за нами, — его голос не допускал возражений. Обыскивать или применять силу не пришлось — остатки личной охраны Эдмундовского были уже нейтрализованы или смотрели растерянно. Эдмундовского, бледного, в помятом мундире, но с сохраненной осанкой, под белы руки быстро вывели через служебный выход и погрузили в ожидавший автомобиль. Его доставили не в бункер, не в штаб, а в его же кабинет в Кремле. Но когда двери распахнулись, картина, представшая перед ним, была сюрреалистичной. За его же массивным столом, откинувшись в кресле и закинув ногу на ногу, сидел Николай Солодов. Позади него, как трофеи, замерли в безвоздушном пространстве флаги России. — Феликс... или, прости, как тебя? — начал Солодов с притворной задумчивостью. — Как же долго я ждал этого момента. Человек, которого я когда-то признал правителем в обмен на обещание неприкосновенности... И вот... до чего мы докатились. Он сделал легкий жест. Двое ООшников, стоявших по бокам от Эдмундовского, грубо придавили его, заставив встать на колени перед столом. — Я всегда подозревал, что за этой... конструкцией, — Солодов мотнул рукой в его сторону, — скрывается нечто более интересное. Давай посмотрим. Он резко встал, обошел стол и, не дав опомниться, с силой рванул устройство на шее Эдмундовского. Раздался хруст пластика и короткое шипение. Голос, который прозвучал следующими, был высоким, чистым, но искаженным ужасом и яростью. Женским. — Не смей трогать меня, предатель! ООшники у дверей, казалось, не удивились. Лишь короткий, злой смешок пронесся по комнате. Их лица были пусты — они уже были не людьми, а первыми приёмниками системы «Мысль». — Предатель? — Солодов рассмеялся, разглядывая в руках сломанный вокодер. — Нет, я — провидец. Я знал о твоих планах, Фелиция. Знать бы, как тебя зовут на самом деле... Ты думала, что после победы окончательно отодвинешь меня в тень? Используешь мои же мозговые технологии, чтобы укрепить свою власть? Наивная девчонка. Пока ты играла в солдатика и прятала грудь, я строил будущее. И будущее это — моё. Ты думала, что с концом войны сможешь переиграть гения... Он бросил обломки устройства на пол и посмотрел на нее сверху вниз. — ... Но на этот раз победа за мной. Слава России... Разумеется, под моим мудрым руководством. Он не стал тянуть. Не было ни монолога, ни трибунала. Просто короткое, точное движение. Пистолет, оказавшийся в его руке, выстрелил почти беззвучно. Фелиция Эдмундовская, последний правитель старой России, беззвучно осела на ковер, оставив на нем алое пятно. Солодов, не глядя на труп, вернулся за стол и нажал на секцию встроенного коммуникатора. — Говорит исполняющий обязанности правителя Российской Республики Николай Солодов. В связи с гибелью руководства страны в результате чудовищного теракта объявляю чрезвычайное положение на всей территории России. Все функции управления переходят ко мне. Особому отделу — обеспечить порядок. А техническому департаменту... — он сделал драматическую паузу, и на его губах застыла торжествующая улыбка, — немедленно начать полномасштабный запуск системы «Мысль» по всем предусмотренным протоколам. От Дувра до Форт-Росса. Приказы полетели в эфир, и где-то далеко, в серверных залах, начался обратный отсчет до начала новой эры. Когда хаос начал утихать, в зал привели еще одну фигуру. Элли Роуз. Но это была лишь тень той женщины, что дерзко планировала уничтожить Россию. Ее походка была вялой, взгляд — пустым и отрешенным, будто лишенным воли. В ее мозг уже внедрили протоколы «Мысли». Теперь в ней не было ни миссии, ни мести, ни ярости. Лишь покорность. Солодов с удовлетворением окинул ее взглядом — своим последним живым трофеем, превращенным из лидера сопротивления в личную шлюху, живое доказательство его тотального превосходства. Он откинулся на спинку кресла, глядя в пустоту. По всей необъятной территории Российской Республики, в мозгах миллионов людей, подключенных к сети, пронеслась единая, успокаивающая волна. Сомнения утихли, страх исчез, личная воля растворилась в едином, могучем потоке. В коллективном разуме, где единственным «Я» был он. Николай Солодов. За окнами Кремля Москва сияла в ночи, прекрасная и безмолвная. Война была окончена. Мир наступил. Абсолютный, тотальный и бездушный мир. Николай Солодов победил. Потому что разум должен был победить.