4 Глава «Холодный этикет тесноты»

«Сначала явилась Война, а за ней пришёл Голод. После этого люди утратили способность ясно мыслить»

М. Каэн-аль-Нар, предсмертная исповедь.

***

— Молю, пощади меня… Я не виновен! — Пожалуйста, не надо! У меня трое детей! — Прекрати! Как же больно! — Не надо! Пожалуйста, не надо! Я хочу жить! — Да заткнитесь вы! — девушка сорвалась на крик и, завыв от бессилия, спрятала голову под подушкой, надеясь утопить многоголосый плач и мольбы в пухе и ткани. Тщетно. Этот хор отчаяния раздавался не на корабле и не в комнате — он звучал в её голове и в её теле, будто в испорченном часовом механизме. Подушка помочь ныне не могла: ушей у неё теперь не было. Но слышала она превосходно.       Тихо, по-звериному заскулив, Иза отбросила подушку в сторону и, раскинув руки, уставилась чёрными, будто выжженными, глазами в потолок своей комнаты. Да, именно комнаты. С каютой это место теперь роднило лишь то, что оно находилось на судне, и то — чисто формально.       Комната изменилась ещё до того, как наследница осмелилась взглянуть на себя. В день, когда она, мельком заметив появившееся зеркало, закричала от ужаса, помещение давно уже перестало быть прежним. И не только у неё: выйдя позже на звуки отборного мата Губернатора, принцесса успела заметить, как преобразились спальни её вынужденных попутчиков.       Её же комната стала в разы больше, по размерам напоминая спальню Застывших Роз в родном дворце. Мрачные шторы, тёмно-алые обои, зеркала, рабочий стол, туалетный столик, приличных размеров пустой гардероб и огромная кровать с балдахином — такая, что и слону было бы неловко отказать в ночлеге. Часы с обнажёнными механизмами присутствовали повсюду: в узорах, в декоре, в самом воздухе, будто время здесь не текло, а скрежетало.Эта комната выглядела так, словно её выдернули прямо из глубины её потаённых желаний — тех самых, что Иза холила в тишине, но никогда не осмеливалась озвучить. Ирония была в том, что удовольствия от этого не было ни на грош. — Хватит! Прекрати! Остановись! — Я всё сделаю! Всё! Только выпустите меня! — …Стой… Не надо… Я хочу к маме!.. — Монстр! Чудовище! Демон Рундука! Ты сдохнешь, как и я!       Не выдержав, блондинка подскочила с кровати и, подлетев к окну, рванула шторы с карниза, хотя изначально хотела лишь раздвинуть их. Ткань жалобно хрустнула, словно сопротивляясь.       Когда блеклые лучи утреннего солнца коснулись тела принцессы, голоса взвыли, как резаные свиньи на бойне, и наконец умолкли. Почти. Они перешли в жалкое, униженное скуление, тихо произнося её имя, будто надеясь на ласку. Это уже можно было терпеть. Солнечный свет был им отвратителен — стоило лучам коснуться фиолетового марева, как оно съёживалось и засыпало. Жаль только, что Иза не могла жить в объятиях солнца. Для неё оно тоже было врагом: жгло кожу, резало глаза, заставляло искать тень, как проклятую святыню. Боль была такой, что даже гордость отступала.       Отвернувшись от окна, девушка прошла в самый тёмный угол спальни, где появился туалетный столик, и опустилась на стул, собираясь привести себя в более достойный — по меркам Наследницы трона — вид.       Зеркало встретило её бездонной чёрной парой глаз, заменивших родные рубиновые. Лицо выглядело маской: кожа — будто фарфоровая, мёртво-бледная, не вполне человеческая. Даже мимика словно подчинялась иной логике, застыв, залубенев. Лишь изгиб бровей и рот с посиневшими губами всё ещё выдавали в ней живого человека, а не изящную погребальную куклу.       Сжав зубы, БеллаМорт открыла ящик стола, где лежала малая часть её вещей, прихваченных из храма.       Взяла она немного — сейчас об этом приходилось жалеть. Но и этого хватало, чтобы выглядеть прилично. Впрочем, винить себя прошлую было бессмысленно: в каком кошмарном бреду она могла бы предположить, что окажется на судне с уголовниками, маньяками и низшей аристократией? Даже её матушка во время самых вдохновенных приступов такого не выдавала.       Усмехнувшись — на нынешнем лице это выглядело как едва заметный излом губ, — Иза потянулась к кисти для румян.       Она подняла её, но тут же выронила. Кисть со стуком покатилась по столу.       Блондинка прикусила губу и с брезгливым интересом уставилась на то, что раньше было её рукой. Голые белые кости — острые, удлинённые, крепче человеческих. И при этом послушные. Несмотря на отсутствие мышц, она полностью их контролировала и, что особенно издевательски, чувствовала прикосновения. Словно кожа и нервы никуда не делись, просто решили взять отпуск.       И не только руки пострадали. Ноги и тело тоже подверглись божественному проклятию — лицо лишь по чьей-то странной прихоти осталось почти нетронутым.       Тело не лишилось кожи полностью, и на большей его части она всё ещё была, но зрелище от этого легче не становилось. Именно это и заставило её закричать вчера — одного взгляда на собственные пальцы хватило.       Кожа на руках и ногах слезла ровно наполовину: от предплечий до локтей и от таза до колен. Эпидермис блестел мёртвой бледностью, свисая аккуратными клочьями, словно пергамент, на белые кости. Конечности вызывали нервный тик, но туловище пострадало сильнее всего: грудная клетка и большая часть живота и спины остались в прошлом, обнажив рёбра и позвонки. И всё же это было не самым страшным.       Самое страшное поселилось между костей. Плотное, переливающееся фиолетовое нечто, напоминавшее сгустки облаков, окутывало оголённые участки тела. Именно оно говорило с ней. Шептало. Кричало. Молило. Проклинало. Не позволяло спать и оставаться в тишине — словно тишина была роскошью для живых.       Любой вменяемый человек сошёл бы с ума, увидев это со стороны. А обнаружив у себя — попытался бы покончить с жизнью. И никто бы не осудил.       Но Изу трудно было назвать вменяемой. До матушки она, конечно, не дотягивала, но… И нормальной её назвать язык не поворачивался.       Поэтому в тот момент, когда её вопль ужаса перекрыл другой — раздавшийся за дверью, — она резко вернула ясность разума и начала изучать себя в напольном зеркале, мистически возникшем в комнате за ночь.       И с холодным ужасом заметила, что тело продолжает лишаться кожи, медленно, неумолимо. Разум, захлёбывающийся страхом, судорожно искал решение. И тогда взгляд зацепился за шесть браслетов, прихваченных из храма. Почему она взяла именно их, Иза не смогла бы объяснить ни тогда, ни сейчас. Но интуиция, редкий гость, в этот раз не подвела. Неловко, роняя, не имея возможности сразу поднять, девушка вцепилась в самый крупный браслет и обмотала его вокруг себя, словно пояс, надеясь сохранить хотя бы часть живота.       Это сработало.       Кожа, хоть и повисла неопрятными клочьями, перестала сползать. Золотой пояс засиял, стал цельным и плотно обхватил талию, словно врастая в неё.       Окрылённая успехом, Иза надела и оставшиеся пять — на локти, колени, шею, прикрывая уязвимые места.       Плащ лёг на плечи не из кокетства, а из расчёта: скрыть уродство и слабость. Эта челядь не должна знать, что она, Роза Эдолара, уязвимее любого из них. Семья подобного не прощает.       Рвано выдохнув и тряхнув пепельными кудрями, девушка отогнала мысли прочь и вновь попыталась взять кисть. Руки слушались плохо, словно издевались. На пятой попытке у неё получилось.       Иза принялась наводить красоту, словно косметика могла что-то исправить, стараясь не слышать шум просыпающегося судна.

***

      Камилло, сжав кулаки так, что костяшки побелели, мерил палубу шагами, словно хищник клетку. Он отчаянно пытался привести нервы в порядок и не сорваться. Хотя, будь он сейчас склонен орать и кидаться на всех с кулаками, никто бы его не осудил. Принцесса — тем более. Она бы, пожалуй, ещё и подбодрила, полностью разделяя его чувства. Как, впрочем, и все остальные.       Столовая, куда они снесли еду, приготовленную крестьянами за более чем приличную плату, могла бы порадовать чужой глаз обилием мисок, подносов и кастрюль — но не содержимым. За каких-то жалких четыре дня еда исчезла бесследно. И куда — интересовало теперь абсолютно всех.       Наконец густую, пропитанную злостью и голодом тишину прорвал голос. Это был Ди — его оптимизм, казалось, был создан из другого материала и не собирался сдавать позиций. — Может, на этом чудном сссудне водятссся крысссы… которые и сссъели всссю еду? — Крысы, у которых есть вилка, нож и салфетка для лица? — Оливер, усевшийся на лавку и крутивший в руках обглоданную и местами искусанную кость, фыркнул. — Навряд ли… Иначе они бы нас уже давно с судна изжили. Причём воспитанно, используя все свои хорошими манерами. — Эта развалюха была запечатана внутри бутылки в храме хрен знает сколько, — Даниель, протирая очки, устало закатил глаза. — Все крысы, мыши и тараканы попередохли давно, даже если бы водились здесь. А если ты про тех, что шастают по пристаням и могли к нам залезть — разобью твои розовые мечты о питомце. Это невозможно. Эти твари ленивы, шумны и глупы. Да и спрятаться им тут негде. — Ах, какая жалосссть… — протянул Ди, изобразив на лице трагедию. — Всссегда хотел белую крыссску… У меня и бантик для неё есссть. И имя я уже придумал… Как думаешшшь, Данни ей подошшшло бы? — Ну что ты, — Грейвилд не остался в долгу. — Имя Лано ей бы подошшшло куда больше. — Думаю, как хозсссяину, мне виднее, — Ди растянул улыбку шире, и миру снова явилась его змеиная гримаса с чересчур длинными клыками. — Я, конечно, понимаю, что выбор имени для несуществующего зверья нынче важнее того факта, что мы остались без еды посреди океана, — вмешался Альберто, скрестив руки на груди, — но давайте всё-таки поговорим про ту крысу, что сожрала наши запасы.       Когда в столовой повисла новая, временная тишина, Каэн-аль-Нар усмехнулся и направился к столу. Он опустился на корточки и начал медленно ползать вокруг, вызывая у окружающих смешки и редкие улыбки. Но когда он что-то поднял с пола, выпрямился и показал находку остальным, смех потух, как свеча под ветром.       В его руках был зажат круглый глаз с серой радужкой. — Ну и чей он, ммм, господа и дамы? — Альберто, подбрасывая находку, подошёл ближе. — Или признаётесь сами, или пойдём методом проб и ошибок. С нашей-то регенерацией… вытащим глаз, посмотрим, кому подходит. Романтика. — Это не моё, — Иза, закутавшись в плащ, смотрела на механический протез с нескрываемым голодом инженера. — В моей семье наследуется рубиновый цвет глаз. Это всем известно. И кроме отца, светлых глаз у БеллаМортов не бывает. — И не моё, — Оливер отбросил кость на стол и подошёл ближе. — Во-первых, у меня на такую роскошь денег нет. Во-вторых, я наёмник. С одним глазом мне дорога в элиту была бы закрыта. Остались бы только мелкие заказы. Раз в полгода. По праздникам. — По той же логике можно вычеркнуть и Сабрину, — рыжий бросил на Фуриона нечитаемый взгляд. — Родоса и Даниеля тоже. Оба носят очки, у обоих линзы с диоптриями. — Родос, что то быстро настрачивая ч блокноте, вскинул голову, реагирую на свое имя. — Это не моё — в кадеты и Контроль с таким не берут, а я там служил. Не Дитилано — проститут с травмой глаза мало кому нужен. — Равель скривился, зло стучал хвостом о доски, — Остаются четверо. Но у Камилло и Эммы, если память мне не изменяет, глаза голубые. — Названные неосознанно перяглянулись с одинаковым скептецимом, — Значит — двое. И губернатору, полагаю, нет смысла тайком жрать провизию. Так что… — Браво. Но ты одного не учёл, — Тенара вышла вперёд. Она дважды хлопнула в ладони, забрала глаз и приложила к своему. — Мал. У меня глазные яблоки шире. И цвет — красный. Я с Востока.       Де-Шорн, стоявший в стороне и мыслями явно отсутствовавший, понял, что его раскрыли. Он пискнул и инстинктивно дёрнул руку к правому глазу — туда, где раньше стоял протез. — Как был воришкой, так и остался, — Эдора расхохоталась, запрокинув голову. — Сколько бы злата на себя ни навешал — нутро не спрячешь.       Лицо и шея Лео покрылись неестественными красными пятнами. Он сжал трость и оскалился, пропевая елейным голосом: — Кто бы говорил, Эммочка… Ты же со мной вместе сюда пробиралась. В ночи. Нехпчеп себя обелять. Ты не перестаешь быть жалкой попрошайкой от этого! — Ах ты крыса помойная! — Эмма рванулась вперёд и вцепилась ему в жилет. — Сама свинья безмозглая! — Да ты каракатица хромая! — Крестьянка неотёсанная! — Ах, как мило, — протянул Равель. — Вы прям как любовнички…       Оба вора, оставившие экипаж Неместриона без еды, разом потемнели лицом и уставились на него. — Мы не любовники! — заорали они в унисон. — Я в жизни бы с этой хромой селёдкой в кровать не легла! — Да у меня бы на тебя даже не встал, корова тощая! — Чё ты пизданул, хуй патлатый?! — Что слышала, пиздень на ножках! — Ебала закрыли, — третий голос, холодный и злой, обрубил ссору. Все обернулись к Фуриону. Его тело окутывало ярко-красное пламя — ещё не лизавшее доски, но уже обещавшее это сделать. — Потом наедине обсудите, у кого что не встало, — процедил он. — Сейчас лучше подумайте, что мы будем жрать. Благодаря вам мы остались без готовой еды. А к людям в таком виде мы теперь не заявимся. — Обычные продукты крестьяне тоже приносили, — апатично заметила Вдова Снов, покручивая нож. — Они на кухне. Надеюсь, до них вы не добрались… — Нет… — ответили оба вора, отвернувшись друг от друга и фыркнув в один голос. В этот миг они выглядели пугающе единым целым.

***

— Ужин готов. — басовито гаркнул Альберто, со стуком опустив огромный казан на стол. Как столь крупный мужчина сумел подобраться так незаметно, оставалось загадкой, но от этого все вздрогнули и резко повернулись к нему. Тот же, усевшись за стол, сорвал крышку: — Сами себе положите.       Пространство над столом мгновенно заполнил запах варева, приготовленного дальним родственником генерала. Определить, что именно находилось внутри, было невозможно: зловоние напоминало то ли навоз, то ли труп, вступивший в первую стадию разложения. Принцесса поднялась со своего места и, встав на носочки (из всех черт своего отца, о чьей красоте давно слагали легенды, урождённого Де-Отвей, она унаследовала лишь цвет волос и досадно невысокий рост, часто игравший против неё), с любопытством заглянула в посудину. Там, дымясь и лениво пузырясь, жило нечто. Трудно было понять, к какому блюду Нумириона это относилось: смесь пяти видов круп, зелени, мяса и птицы выглядела так, словно её сварили назло здравому смыслу.       Десять пар глаз с отвращением уставились на предполагаемый ужин, с пугающей скоростью теряя остатки аппетита. Каэн-аль-Нара это, похоже, нисколько не тревожило: он наложил себе внушительную порцию и уже принялся есть. Смотреть на это было мучительно. Первым не выдержал Даниель — вскочив, он стремительно направился к лестнице вниз. Глядя вслед удаляющемуся брюнету, Иза фыркнула, мысленно признавая, что с радостью поступила бы так же. Это было бы абсолютным нарушением столового этикета, но оставаться здесь казалось пыткой.       Минуты растянулись, будто время превратилось в вязкую жижу. Девять пар глаз гипнотизировали казан. Голод и отвращение вели безмолвную войну, и пока побеждало второе. Никто не решался начать трапезу. Первым сорвался Камилло. Поднявшись, он подцепил всё ещё горячий казан и направился к перилам. Альберто мгновенно понял происходящее, вскочил и бросился следом. Его волосы зло зашипели, выбиваясь из хвоста, который военный безуспешно пытался удержать.       Иза едва заметно усмехнулась и повернулась в сторону разгорающегося представления — скука стремительно отступала. Невольные актёры уже вступили в действие. Камилло не успел перевернуть казан за борт, как Каэн-аль-Нар вцепился в него мёртвой хваткой и потянул обратно. Маленькое пламя между рогами военного вспыхнуло холодным синим светом, разрезая тени на его смуглом лице и искажая черты до пугающей карикатуры. Камилло не сдавал позиции, скрежеща зубами и закипая вместе с содержимым казана. — Какого хрена ты творишь, смазливый дегенерат?! — рявкнул Альберто, оголяя острые клыки. — Ты зачем наш ужин за борт швыряешь?! — Ужин?! Ты издеваешься?! Я думал, ты яд сварил, чтобы прекратить наши страдания в этих уродливых телах! — гаркнул Мило, с размаху ударив Альберто по колену. Тот лишь зашипел, но не отступил. — Как ты вообще это жрёшь?! У тебя дополнительный орган вырос?! — Это питательная каша, неуч ты мелкий! — отчеканил рыжий, пытаясь ударить оппонента копытом, но тот извернулся. — Её нам хватит на несколько дней… — Ты серьёзно собираешься этим нас травить?! Тебя по голове били с рождения или как?! — наконец, в схватке верх взял более крупный военный. Отпихнув соперника и Прижимая казан к себе, он злобно уставился на Похитителя Талантов. — Эта дрянь ещё оживёт и нападёт! Она провоняет всю провизию! — А ты, блять, великий кулинар? — Альберто с силой ударил копытом по доскам борта, развернулся и направился к столу, продолжая коситься на Камилло. — Жри, что дают. Лобстеров и крабов тебе никто готовить не будет!       Блондин заскрежетал зубами, прожигая мужчину злым взглядом. В нём пылала такая ненависть, что казалось: бывший служащий Контроля вот-вот загорится от одного её жара. Но проклятье, к его великому разочарованию, не даровало юноше столь полезной способности.       Если отбросить раздражение, Альберто был до омерзительного прав. Никто здесь им выготавливать не собирался, да и, судя по всему, не умел. Разумеется, воришки и прочая низшая форма жизни как-то выживали сами, грызя свой горох в привычной грязи, но на этом судне Изе, похоже, не повезло: вся челядь либо оказалась безрукой идиотиной, не способной сварить даже суп, либо слишком обнаглела, чтобы шевелиться без приказа. В любом случае готовить никто не желал, поэтому предложение бастарда по фамилии Каэн-аль-Нар сварить ужин приняли почти с воодушевлением. Теперь же об этом жалели все без исключения. — Ладно, хуй с вами. Лобстеров не требую, месье. Но жрать это не буду, — отрезал Камилло, зачесывая чёлку назад и по непривычке напарываясь на рога и кривя миловидное лицо. — Хоть что-то из продуктов осталось? — А ты думаешшшь, что это ещё можно исссправить? — Ди отхлебнул вина из ворованной чаши и сладко захохотал, как будто происходящее его искренне забавляло. Его голос звенел липкой насмешкой. — Ну ты и оптимиссст… Я бы это похоронил с почессстями и забыл как страшшшный сссон. А ты всссё веришшшь. Молодец. — Слышь, блядь портовая, завали хлебарезку. Не с тобой разговариваю, — хвост Камилло раздражённо заметался из стороны в сторону. Дитилано фыркнул, не капли не оскорбившись, — Повторяю вопрос: продукты ещё остались? — Да, остались. Не надо повторять, я не глухой, — отчеканил рыжий, вытирая рот ладонью. Змеи на его голове зло зашипели, вторя хозяину. — Я ем, и у меня занят рот. Не люблю, когда меня отвлекают. — А до кивка головой ты не додумался? — протянула Тенара, лениво вырезая на столе цветы. — Или в Контроле все мозги отбили? — Не думаю, что они там вообще были там, — фыркнул блондин, разворачиваясь на каблуках и направляясь к кухне. — Хотите нормально поесть — подождите несколько часов. Нормальная еда требует времени.       С этими словами он вошёл на кухню, с глухим стуком захлопнув дверь под аккрмпонимент многоголосого смеха. Звук разошёлся по столовой, как крышка гроба. В тишине, пахнущей прогорклым варевом и взаимной ненавистью, он прозвучал почти утешительно.

***

      Со стороны кухни доносились шум и отборный мат, но никто не рискнул туда соваться. Десять нелюдей сидели за столом и ждали Камилло. Вернее, девять.       Даниель, как оказалось, ходил за револьвером, чтобы расстрелять Альберто. Но, узнав, что ужин решился приготовить кто-то другой, благоразумно отложил убийство до более удобного случая.       Оставшиеся девять терпеливо ожидали еды. Лишь один доедал свою кашу, тихо усмехаясь. От этого змеи на его голове довольно шипели и время от времени кусали хозяина за раздвоившиеся уши, будто разделяя его мрачное веселье.       Иза, сдув с лица непослушную прядь волос, перевела взгляд на море Шу, тянувшееся за бортом корабля, как бесконечная тёмная ткань. Вода была тяжёлой, почти чёрной, и лениво перекатывалась под тусклым светом неба.       Никто, если честно, особенно не верил, что Камилло способен приготовить что-нибудь приличное. Но ждали.       Потому что помои Альберто есть никто не собирался.       А истеричный блондин, по крайней мере, не станет варить ту же самую мерзость. Даже сгоревшую картошку, в крайнем случае, можно съесть. Пусть это и ниже её достоинства.       Наконец дверь распахнулась.       Камилло появился на пороге кухни, толкая перед собой железную тележку, неизвестно откуда добытую на этом проклятом судне. Он шагал к обеденному столу с видом человека, который только что выиграл войну.       На тележке стояли огромная кастрюля и две глубокие миски, закрытые крышками.       Подойдя к столу, блондин неторопливо поправил закатанные рукава и пригладил волосы, будто собирался не кормить голодную стаю чудовищ, а подавать ужин на приёме у знати. — Оу, всё настолько плохо, что ты даже спрятал еду? — Альберто отодрал змею от уха и растянул губы в ленивой усмешке. — Только не расстраивайся, ладно. А то ещё разревёшься, как девочка… успокаивай тебя потом. — Смотри, чтобы        не разревелся от своего позора… — тихо прорычал Мило.       Он отодвинулся подальше от военного и встал рядом с Ди, который как раз допивал седьмую чашу вина. — Надеюсь, ебала кривить не будете. Либо моя еда… либо его помои.       С этими словами Камилло переставил блюда с тележки на стол и снял крышки.       И в тот же миг воздух изменился.       По палубе разлился густой аромат. Запах горячего овощного рагу, прожаренных мясных стейков и картофельной запеканки наполнил помещение, вытесняя из него запах моря, старого дерева и проклятия, пропитавшего корабль.              В мисках и кастрюле дымилась свежая еда — настоящая, живая, почти неприлично аппетитная на фоне всего происходящего.       Слюна мгновенно наполнила рот.       Живот… которого у принцессы, строго говоря, уже не было… всё равно болезненно свело голодом.       Иза вскочила первой. Подхватив миску, она начала быстро накладывать себе еду, не тратя ни секунды на дворцовые манеры.       Остальные последовали её примеру почти сразу.       Руки потянулись к кастрюлям, ложки застучали о металл, и несколько секунд стол больше напоминал поле битвы, чем место для ужина — хотя еды было более чем достаточно.       Камилло же заранее наложил себе порцию и теперь спокойно сидел на своём месте, неторопливо ужиная. Он смотрел на Альберто с откровенным превосходством.       Военный молча жевал, сжав зубы так, что на скулах играли желваки, и прожигал блондина взглядом огненных глаз.       А казан с крайне питательной кашей, напоминавшей творение жителей Рундука, стоял одиноко на лавке рядом.       Демон лениво обвил его хвостом, будто охраняя величайшее кулинарное недоразумение этого проклятого судна.

***

      Ночь. Очередная ночь на проклятой Богами судне. И вновь она одна в тишине комнаты, где лишь эти голоса из Рундука преследуют её.       Чёрные провалы глаз смотрели на стену, пытаясь отвлечь внимание от голосов на то, что творилось за стенами. Лео и Камилло громко спорили, но смысл их спора было сложно разобрать. Даниель вновь вступил в перепалку с Оливером, содрогая стены. Альберто громко стучал копытами за стеной, зло матерясь вслух. Дитилано за стенкой постанывал не пойми от чего, дополняя эту какофонию.       Возможно, и остальные чем-то занимались, но их не было слышно.       Скука медленно обволакивала сгнившее тело своей вязкой хваткой, из-за чего голоса ещё сильнее разбушевались, вызывая у Розы Столицы сильную мигрень и жгучую ненависть. Зарычав от бессилия и рывком сев в постели, девушка вцепилась в свои локоны, пытаясь физической болью заглушить собственные страдания.       Вот только боль, как и любые человеческие чувства и ощущения, давно исчезли у проклятой принцессы.       Бездонные глаза цвета ночи забегали по спальне, ища хоть какой-то выход. Спасительного солнца не было, а иного способа спастись девушка не знала. Судорожно думая, Иза застыла.       В светлую, увенчанную тиарой голову пришла одна мысль.       Сжав костлявые пальцы, БеллаМорт опустила то, что осталось от её ног, на холодный пол и встала. Подойдя к окну и посмотрев на луну, блондинка сделала глубокий вдох… и запела.       Крайне фальшиво. Высоким, визгливым голосом, не попадая ни в одну ноту. Она не умела петь.       Зато пение, в теории, могло заглушить голоса, что яростно разрывали её голову изнутри. И, не желая слушать очередные мольбы, она пела всё громче и громче, позволяя своему голосу резать тишину, словно тупому ножу — плоть.       Со стороны коридора раздались маты, и в её дверь громко забарабанили. Все те, кто, словно по иронии судьбы, собрались здесь, столпились у её двери и громко орали, прося принцессу замолкнуть.       На это девушка лишь улыбнулась.       И продолжила петь.       Кажется, здесь становится слишком тесно… Словно всем не хватало манер.

***