После смерти.

После ареста Юнги прожил всего год, наполненный раскаянием и сожалениями. Пережив ад на земле, он не боялся его в посмертии… да и вообще не особо верил, что там, после, что-то есть. А потому изрядно удивился, обнаружив себя на пороге дома — такого, каким он помнил его в детстве. Та самая гостиная, только тела матери не было. Зато на лестнице раздался топот детских ног. — Ты пришёл! — с размаху впечатался в Юнги… он сам. Того возраста, в котором он нашёл свою повесившуюся мать. — Я так долго тебя ждал! Прости-прости-прости! — За что? — он попытался отцепить ребёнка, но тот лишь сильнее стиснул ткань его рубашки и всхлипнул: — За них. За меня… Я не хотел, чтобы так всё было! Я вовсе не такой, каким они меня представляли! Не такой, каким пытался быть ты… — Донхён? — медленно осознавая, боясь ошибиться, уточнил Юнги. — Да, — малыш наконец поднял на него заплаканное лицо. — И я совсем не плохой! — жалобно добавил он. — Я пытался до вас докричаться, но живые не слышат мёртвых, — вздохнул он. — Это я должен извиняться, — с трудом протолкнул Юнги слова. — Ты мёртв из-за меня… — Нет, — покачал головой ребёнок. — Просто так совпало. Идём, я тебе всё тут покажу. Юнги не требовалась экскурсия по дому прошлого: он и так помнил, как там всё устроено. Помнил и эту гостиную, и свою комнату, в которой отец так часто наказывал его за недостаточное усердие и так редко хоть за что-то хвалил… — Почему ты выглядишь так? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать. Донхён остановился: — В этом возрасте ты впервые захотел стать мной. Ну, таким мной, которого представлял, — добавил он неохотно. — Но, вообще, могу стать любым. Словно в доказательство, ребёнок изменился — теперь перед Юнги стоял подросток, такой, каким он был в период дружбы с Туёном. Миг — и подростка сменил мужчина с волосами до плеч: таким Юнги убил Союн… Ещё миг — и перед ним стоит он сам, такой, какой есть. — Не надо, — прошептал он. — Как хочешь, — Донхён снова стал ребёнком. И, взяв Юнги за руку, открыл дверь… Вопреки ожиданиям, она вела не в коридор дома. За створками оказались стены из необработанного камня, тускло поблёскивающие в странном красноватом свете, идущем непонятно откуда. Вдалеке раздавались приглушённые крики и рыдания. — Где мы? — замер Юнги. — Это… ад? — Что? — удивился Донхён. А, поняв, рассмеялся: — Нет, конечно. Это справедливость. Хотя, наверное, ты тоже прав. Для тех, кого настигает возмездие это место может считаться адом. Зато для тех, кто наказывает своих мучителей — раем. Юнги кивнул. В конце концов, он действительно был виноват в том, что Донхён так и не появился на свет. Виноват, что мама так и не справилась с потерей долгожданного, любимого сына. Виноват, что отец погряз в криминале, ломая чужие жизни, чтобы продлить существование больного сына… Всех, перед кем виноват был самим своим существованием Юнги, было не перечислить. И, если теперь его будут бесконечно за это наказывать — пожалуй, это действительно справедливость. — Что ты будешь со мной делать? — страшно не было, интересно, впрочем, тоже. Просто тишина, в которой звучали отголоски далёких криков, была слишком давящей и хотелось её разбить. — С тобой? — Донхён рассмеялся. — Ничего. Это ты будешь воздавать всем по заслугам. Он потянул Юнги за угол, и перед ними открылось широкое помещение. Юнги заподозрил, что пространства как такового здесь нет, и они перемещаются только усилием воли Донхёна, а может, пространство и вовсе меняется по его желанию, перестраиваясь в нужные локации… но думать об этом долго не получилось: в другой части помещения, отделённой от них решёткой, он увидел её. Она тоже была такой, как он запомнил с детства, только на лице застыло ещё более несчастное выражение. Донхён сделал шаг вперёд, на освещённое пространство. Юнги остался в тени. — Донхён, — мать бросилась вперёд, ухватилась за прутья решётки. — Сынок, послушай, это всё… — Привет, мама, — равнодушно перебил он её. — Сегодня у нас хороший день. — Правда? — женщина улыбнулась, робко, неверяще… — Да! Смотри, кто, наконец, пришёл! Я так его ждал, так, — Донхён повернулся к Юнги, улыбаясь так радостно, так широко, как сам Юнги не улыбался на своей памяти никогда. — Теперь мы действительно семья! Повинуясь его зовущему жесту, Юнги вышел на свет из-под тёмных сводов… лишь для того, чтобы увидеть, как лицо матери исказила такое знакомое выражение ненависти. — Ты! — выплюнула она, едва не рыча. — Это всё из-за тебя! Мой Донхён никогда бы не стал таким, если бы не ты! Он был бы хорошим, — её голос смягчился, теперь она смотрела на малыша рядом с Юнги. — Он был бы самым лучшим… — Глупая, — прошептал Донхён. Топнул ногой и закричал уже в полный голос. — Глупая! Глупая! Ты всё испортила! Ты опять его расстроила! И меня! — Донхён! — отчаянно вскрикнула мать, пытаясь дотянуться до него, но малыш, отвернувшись, резко рванул Юнги за руку, и они тут же оказались в другом месте. С такой же решёткой, за которой находился отец. В отличие от матери, он не стал кидаться к прутьям и звать Донхёна, лишь безразлично поднял взгляд… наткнулся на Юнги и обречённо, болезненно усмехнулся: — Вот, наконец, и ты, — так, словно встречая припозднившегося из школы сына, произнёс он. Посмотрел на Донхёна, снова на Юнги. — Возможно, ты… вы оба ждёте от меня извинений. Раскаяния… но этого не будет. Я делал то, что считал нужным. И сейчас, несмотря ни на что, — он вновь посмотрел в упор на Донхёна, — считаю, что всё было правильно. Я воспитывал сына как считал нужным, чтобы он научился преодолевать свою слабость. Я купил ему жизнь и так ли важно, какой ценой… — Да, папа, — на этот раз в голосе Донхёна звучало даже подобие уважение и благодарности. — Ты сделал для Юнги очень много. Но всё равно причинил ему боль… много боли. — Я за это заплатил, верно? — усмехнулся отец, подняв руки. Юнги увидел на его предплечьях шрамы. Он не сомневался: на плечах и спине отца полно точно таких же. От шрамов самого Юнги они отличались лишь тем, что выглядели свежими. Некоторые кровоточили. — Ещё недостаточно, — ответил Донхён. — Но с тобой проще, чем с мамой. Мы ещё придём, — и они вновь оказались в гостиной. — Зачем? — с трудом произнёс Юнги. — Они должны ответить, — по-взрослому пожал плечами Донхён. — Я хотел, чтобы сюда попали и остальные. Та девчонка, которая пыталась тебя убить и её сестрица, засадившая тебя в тюрьму… но они нам по крови никто, а потому у них своё посмертие. — Джиюн тоже умерла?! — Ещё нет, — успокоил его Донхён. — Я смогу увидеть её, когда… — Не знаю. Возможно. Я не уверен, хватит ли для этого только твоего желания или нужно, чтобы она тоже этого захотела. Не знаю, как это работает. Я ведь не был там. Мне некого было ждать, кроме вас, своей семьи, но они ведь тоже хотели попасть ко мне, — в его голосе прозвучала презрительная насмешка. Юнги был совсем не уверен, что хотел попасть к Донхёну, однако вполне допускал, что где-то, глубоко в подсознании, хотел вернуться к семье, отчаянно надеясь, что хотя бы после смерти родители будут относиться к нему… лучше, чем при жизни. «Не получилось», — горько подумал он. Смерть не изменила их к нему отношения, по крайней мере, маминого. — Что теперь? — безразлично поинтересовался он. — Я буду жить… существовать… здесь? — он обвёл рукой гостиную. — Можешь представить любое другое место, — беспечно ответил Донхён. — Всё будет так, как ты захочешь, ведь ты это заслужил. А утром мы снова отправимся к ним. Надеюсь, они подумают над своим поведением. Всё это время они упрямо отказывались признавать свои ошибки, наверное, потому что я на самом деле плохо их знаю. Да и они меня тоже, ведь я существовал только в их воображении, — он коротко рассмеялся. — Знаешь, Юнги, я бы вовсе не был таким, как они себе придумали. В музыке ты уж точно лучше меня! — он вдруг подбежал к Юнги, взобрался на колени — тот лишь сейчас осознал, что когда-то успел сесть в появившееся ниоткуда кресло — и, обхватив его лицо руками, с отчаянием добавил: — Но я правда родился бы здоровым… и я всегда, всегда бы помогал тебе, защищал и был рядом! Прости, что не смог… что не родился… — Ты не родился из-за меня, — проглотив вставший в горле ком, напомнил Юнги. Донхён отпустил его лицо, медленно слез с колен: — Там мы ещё не существовали по-настоящему, поэтому я не знаю, как всё было и почему так случилось. Поэтому не могу тебя винить. Больно мне точно не было, я вообще ничего не чувствовал, пока не осознал себя здесь, таким, — он развёл руками, словно показывая себя брату. И тут же нахмурился: — Но вот их я винить могу. Потому что видел, что они делали. Чувствовал каждое их слово, каждый удар так, словно они приходились по мне, — Донхён поднял рукава Юнги, провёл пальцами по шрамам. — Поэтому я их наказываю. И так будет, пока они не поймут. Теперь, когда ты здесь, они должны понять это быстрее. — Ты полагаешь? — Юнги не мог проследить за его логикой. — Они будут каждый раз, получая наказание, видеть тебя, — объяснил Донхён. — Будут видеть, за что, за кого я их наказываю. Точнее, мы: ведь ты сможешь делать это сам. Так что осознание придёт очень скоро. А за ним раскаяние. И очищение. А потом, — он вновь улыбнулся, — мы наконец станем семьёй. Настоящей, такой, какой должны были быть: добрый папа, любящая мама и два неразлучных брата-близнеца… Может быть, у тебя даже получится тоже стать ребёнком. Мне, если честно, не очень нравится становиться взрослым, а быть с тобой похожим хочется… Ты не думай, мне вовсе не приятно каждый раз говорить маме, что я ненавижу её за безразличие к тебе. И бить папу, не давая зажить его шрамам — тоже. Но иначе нельзя. Иначе они так ничего и не поймут. Юнги почувствовал, как внутри всё похолодело от ужаса. Донхён и правда считал, что восстанавливает справедливость и направляет родителей к осознанию и раскаянию. Но это неправда. Так они ничего не поймут. А как сделать так, чтобы поняли — Юнги не знал, хотя ему этого и хотелось. Мечта Донхёна, мечта Юнги — о настоящей, любящей, хорошей семье — неосуществима. Мама раз за разом будет уверять Донхёна в своей любви, ненавидя Юнги. Отец по-прежнему будет уверен, что не существовало других способов воспитать и вылечить сына — и, что хуже всего, если с первым Юнги был не согласен, то второе было горькой правдой: без клуба, без сломанных жизней айдолов его собственная жизнь оборвалась бы гораздо раньше. А потому отец тоже не раскается — по его мнению, каяться не в чем. А значит, Донхён продолжит день за днём наказывать их, пытаясь достичь желаемого: раскаявшихся и изменившихся родителей. А Юнги придётся за этим наблюдать и участвовать самому, одновременно пытаясь объяснить Донхёну, что он неправ и не сможет получить желаемое. И что-то подсказывало Юнги, что Донхён не прислушается. Он всё-таки в аду. Вся их семья в аду — в одном на всех и каждый в персональном. Наверное, это и есть справедливость. Наверное, ничего другого никто из них не заслужил… Но, по крайней мере, он узнал, что брат его ни в чём не винит и любит — настолько, что готов наказывать родителей за его боль вечно.