Часть 2

Он не помнил точного дня, когда они впервые коснулись рук так, что мир, казалось, вздохнул. Не помнил первой их ссоры, первого их смеха, первой чашки чая, выпитой на подоконнике. Всё это растворилось, как дым, оставив только следы света на стенах. Они просто появились... подобно весенним цветам, которые ты замечаешь лишь тогда, когда они уже полностью расцвели. Пара Гермионы Грейнджер и Драко Малфоя содрогнула мир — после чего из появившихся трещин полилось умиротворение. Они вписались так быстро и так идеально, что вскоре все позабыли, что когда-то те были порознь, начав воспринимать их как один организм. Она идеально вписалась в их рутину: пятничные посиделки, обычно пахнувшие дорогим огневиски, разбавились ароматом травяного чая. В их хранилище мётел появилась стопка книг, которую она перебирала, когда приходила посидеть на трибунах во время их дружеских матчей раз в месяц. Холостяцкое жилище Малфоя постепенно забивалось книгами, мягкими вязанными пледами, пушистыми комнатными тапочками, а по шкафам были спрятаны сахарные перья. Там стало пахнуть корицей, а по выходным выпечкой, ради которой они с Тео часто наведывались к другу в гости. Через год он сделал ей предложение в чистом поле, усыпанном белыми цветами, далеко от чужих глаз. Так, как она любила. Блейз был шафером на их свадьбе... на самой тёплой и искренней свадьбе в мире. Сад Малфоев был залит солнцем — прозрачным и золотым, как мёд, растаявший в утреннем чае. Нарцисса стояла чуть в стороне, её глаза блестели от слишком большого чувства, которое она не умела носить на лице. Люциус держал её руку на своих коленях, будучи молчаливой опорой. Многие удивились тому, как легко они приняли союз своего сына с маглорождённой, но их любовь к сыну оказалась куда больше древних предрассудков. Гермиона была светлой. Не сияющей ослепительно, нет... её свет был тихим, словно лампа в окне, напоминающая путнику, что дом существует. Платье было простым, почти неброским, но ткань струилась так, будто впитывала солнце. Когда она шла к нему... к Драко, который стоял, будто боясь моргнуть, Забини понял, что видел его живым и улыбающимся раньше, но не так. Не так. Его улыбка тогда была не победой, не маской, не ухмылкой мальчика, которому всё можно. Она была сдачей. Он сдался любви полностью. Их клятвы были короткими. Они шли не из разума, не из памяти, не из привычки говорить красиво. Они были сказаны из того ряда между сердцем и дыханием. — Ты — дом, который я искал, даже не зная, что ищу. — А ты — рука, которой я держусь, чтобы не упасть. Люди плакали. Даже те, кто не имел на это права. Банкет был долгим и тёплым. Музыка мягко скользила по воздуху, будто не хотела потревожить этот день. Они танцевали так, будто были одни. Как будто каждый шаг — это «да». Да снова. Да ещё. Да навсегда. А потом началась их супружеская жизнь. Блейзу не удавалось видеть их слишком часто. Иногда приходил на чай. Иногда они ужинали вместе. Иногда сидели до поздней ночи, и камин потрескивал, а они спорили о книгах, рецептах, политике, мире. Но это были не те споры, что разрушают. Это были разговоры, в которых люди строят дом из слов. Она смеялась мягко. Он смотрел на неё так, будто всё на свете находилось именно там, где должно. И так было три долгих и счастливых года. А потом пришло утро, которое Блейз ненавидел. Он пил кофе у окна. День был серым, как незавершённая мысль. Знакомый патронус вспыхнул в воздухе, внезапно освещая пространство, и голос Драко был рваным, как ткань, которую слишком сильно тянут: — Блейз. Она... она... Он не помнил, как добрался до Святого Мунго. Но помнил, как Драко нёс её. На руках. Словно пытаясь удержать над пропастью. Он был бледным до прозрачности. Губы дрожали. Он шёл по коридору, и люди расступались, потому что видели ... перед ними человек, несущий на руках свою собственную душу. И Блейз видел... он видел то, что сейчас видели все, кроме самого Драко. Он видел бездыханное тело, полностью обмякшее в руках друга. Её кожа была практически того же оттенка, что и жемчужно-белая пижама, надетая на ней. В тот момент ему казалось, что он слышит грохот разваливающегося мира вокруг. А потом... Он смотрел, как Драко плакал. Стоя на коленях, держась за край больничной койки, с которой её тело унесли уже с полчаса назад. Плакал, как маленький ребёнок, чьи слёзы стекают по щекам большими круглыми каплями. Плакал навзрыд, тихо и горько, давясь каждым глотком воздуха. Это был первый и последний раз, когда тот открыто оплакивал смерть своей жены. Блейз не знал, откуда в нём нашлись силы устоять перед этой картиной... перед всем, чем обернулось то обычное утро среды. Ему пришлось разгребать все бумаги и разговаривать с целителями... и будь он проклят, если бы стал это делать, зная, какую ношу придётся возложить на свои плечи. Они сказали, у неё произошла остановка сердца во сне. Она умерла тихо и без боли. Просто... в одно мгновение. Но боль была не в этом. Боль была в том, что сказал целитель ему потом, за закрытой дверью. Мерлин... она была беременна. На довольно раннем сроке. Скорее всего, и сама ещё не знала об этом. И Блейз никогда не должен был быть первым, кто узнает об этом. Не первым и не в таких обстоятельствах. Он не мог поверить, что всё могло быть ещё хуже, чем уже было. Потом тот добавил, что, возможно... с крайне малой вероятностью, у плода случился предродовой магический выброс. Такое случается так редко, что граничит с мифом. Но всё же — есть вероятность, что именно этот выброс заставил её сердце остановиться. Что в итоге убило сразу двоих. Воистину невероятная смерть невероятной женщины, которой он без стыда и полностью открыто восхищался долгие годы. Он лишь кивнул в ответ на всю эту информацию и зарёкся никому и никогда об этом не говорить — о чём предупредил и самого целителя. Драко попросту не пережил бы этого. Не пережил бы того, что лишился не только её. С того дня Блейз Забини в одиночку несёт свою собственную непосильную ношу... ту, что ещё долгие годы не давала ему спокойно спать по ночам. Похороны были долгими. Мир пришёл прощаться. Казалось, что даже небо наклонилось ближе, чтобы увидеть. Гермиона лежала тихо. Невесомо. Как будто спит. Как будто дышит. Как будто вот сейчас — откроет глаза. Но не открыла. Джинни плакала, уткнувшись в плечо Поттера, так, будто боль могла сломать кости. Отец и мать Гермионы стояли рядом. Их руки сжимали белые цветы так крепко, что лепестки мнулись. Они не говорили. Слова не были нужны. Они лишь неотрывно смотрели на укрытое цветами тело дочери. Нарцисса выступила коротко: — Наше горе не имеет слов. И не ищите их. Некоторые раны дышат только тишиной. Скорее всего, в тот момент она ещё не осознавала, что потеряла и сына. В тот день содрогнулась земля, и раскололось небо от сочившегося ото всюду горя. Драко не сказал ничего... не проронил ни единого слова. Он просто стоял. Стоял возле гроба, облачённый в чёрное. Стоял у глубокой могилы. Остался стоять даже после того, как её тело опустили на несколько футов под землю и начали засыпать тяжёлой землёй. Он стоял, когда все ушли. Когда небо окрасилось в ночь. Совсем один, в том самом поле, где когда-то сделал ей предложение. В том самом месте, где когда-то стал самым счастливым человеком на свете, он похоронил самого себя в теле своей любимой. Блейз был единственным, кто в тот день оплакивал сразу троих — двоих, чьи души уже покинули тела, и третьего, которому предстояло жить.