Фелиция-часть 4

Утро. Кабинет Феликса. Свет пробивается сквозь высокие окна лениво, будто и сам не хочет видеть происходящее. Пыль танцует в воздухе, подсвеченная узкими лучами. Кабинет выглядит не как рабочее место правителя — скорее как поле боя, на котором сражались с отчаянием. Стол завален картами районов Фелиции: одни развернуты, другие скомканы и отброшены в сторону. Поверх них — списки пропавших, исписанные мелким почерком, заметки на полях, кляксы от чернил. Пахнет краской для печати, бумагой и чем-то старым, застоявшимся — запахом долгих бессонных ночей. Т/И сидит рядом с Феликсом, поджав под себя ногу. Она методично перебирает записи, иногда задерживаясь на строке дольше обычного. Карандаш тихо царапает бумагу, оставляя пометки — аккуратные, но уверенные. — Если они исчезают без следа, — наконец говорит она, не поднимая глаз, — значит, их уводят туда, где никто не ищет. Она двигает одну из карт ближе, прижимая угол ладонью. — Нужно собрать все места заброшек Фелиции. Все. Пусть копы прочешут. Потом — подвалы зданий, старые коммуникации, пустующие дома. И опросить граждан. Что видели, что слышали. Не важно, слухи это или ерунда — рассматриваем всё. Феликс устало откидывается на спинку стула. Тень от его короны падает на лицо, делая его старше, чем он есть на самом деле. Он вздыхает — глубоко, так, будто выдыхает не воздух, а целую ночь тревоги. — Ты опять думаешь за двоих, — говорит он с едва заметной улыбкой, в которой больше усталости, чем тепла. Он тянется за кружкой и протягивает её Т/И. — Ты забыла выпить. Девушка принимает чай, её губы трогает слабая улыбка — короткий островок спокойствия среди хаоса. — А ты забыл поесть, — отвечает она и без лишних слов подвигает к нему тарелку с пирогом. Феликс смотрит на неё пару секунд, будто собирается что-то сказать… но вместо этого просто кивает. Прошла неделя. Пропали ещё шесть человек. Число режет по глазам, как нож. Ты ловишь себя на мысли, что считаешь не дни, а исчезновения. Феликс почти не спит. Его движения стали резкими, взгляд — цепким, будто он всё время ждёт удара. Иногда тебе кажется, что у него начинается нервный тик: уголок глаза подрагивает, когда он долго смотрит на карты. — Так, — резко отрезает он и встаёт, нависая над столом. — Мы делаем обход в этом… Он тычет пальцем в карту. — В этом, этом и вот в этом районе. Ты молча записываешь. Почерк становится быстрее, напряжённее. — Сегодня на обеденном совете я расскажу об этом народу, — продолжает он. — Пусть знают, что у меня есть чёткий план действий и… — он запинается и выдыхает, — …и не паникуют. Слово «паниковать» будто ударяет тебя под рёбра. Ты напрягаешься, медленно поднимаешь голову. — Нет, Фель… ты не можешь так сделать. Он поднимает голову на девушку. — Почему же? Это мой народ, и— — Это твой народ, — перебиваешь ты, вставая из-за стола, — но среди него есть те, кто украл людей. Тишина в кабинете становится вязкой. — Ты даёшь им чёткую установку. Показываешь, где им прятаться не стоит. — Т/И… — он впервые при тебе начинает заводиться, его голос становится жёстче. — Это. Мой. Народ. Каждое слово — как удар молотком. — Я не могу оставить их в неведении. Они будут думать, что я ничего не делаю! — Феликс! Услышь меня! — твой голос дрожит, но ты не отступаешь. Он срывается. Впервые. — Я КОРОЛЬ! — резко выкрикивает он. — И Я РЕШАЮ, ЧТО ГОВОРИТЬ СВОЕМУ, — он подчёркивает это слово, — НАРОДУ! Эхо его голоса отражается от стен. Тишина. Густая. Давящая. Ты смотришь на него долго. Слишком долго. Так, будто видишь перед собой не человека, с которым делила бессонные ночи и чай на рассвете, а чужого правителя в короне. — Тогда решай без меня, — тихо говоришь ты. Твой голос не повышается. В этом и есть его сила. Ты разворачиваешься, подходишь к двери и резко её захлопываешь. Звук удара разрезает тишину хуже любого крика. А Феликс остаётся один — среди карт, списков пропавших и плана, который теперь кажется тяжелее короны. Он медленно опускается обратно в кресло. Дерево жалобно скрипит под его весом, будто даже мебель устала вместе с ним. Несколько секунд он просто сидит, не двигаясь, уставившись в столешницу, испещрённую следами чернил и царапинами от перьев. Его взгляд цепляется за запись, сделанную её рукой. Карандашная пометка — аккуратная, выверенная. Почерк ровный, спокойный, будто она писала это без спешки, уверенная. Феликс протягивает руку, но останавливается. Пальцы зависают над бумагой, дрожат едва заметно — так, что заметил бы только он сам. В голове всё ещё звучит хлопок двери. Челюсть сжимается. Вены на тыльной стороне ладоней проступают резче. В следующий миг его рука сжимается в кулак и резко ударяет о стол. Карты вздрагивают, несколько листов съезжают на край, один падает на пол. — Обеденный совет не отменяется, — глухо произносит он. Голос хриплый, низкий, лишённый всяких эмоций — не гнев, не сомнение, а решение. Он выпрямляется в кресле, и в этом движении снова появляется король. Не человек, не мужчина, не тот, кто пил с ней чай на рассвете, — правитель. Феликс берёт перо. Чернила касаются бумаги, и его подпись ложится поверх плана, словно печать. И никто — даже он сам — больше не знает, правильный ли это выбор.