Глава 3: Ревность и Аметисты

***

Присутствие Рона ворвалось в уютную гостиную, словно ледяной вихрь, внезапно проникший в теплицу. Гарри и Гермиона инстинктивно отпрянули друг от друга, как пойманные на месте преступления школьники. Но отступить от того электрического поля, что сгустилось между ними, было невозможно. Воздух трепетал, наполненный невысказанными словами и эхом только что проявленной магии, и эта напряженность была такой густой и плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом для бумаг, валявшимся на столе. Рон стоял, застыв в позе, полной уязвленного достоинства. Его глаза, обычно ясные и добрые, теперь были узкими щелочками, из которых сыпались ледяные иглы. — Ну, здрасте, — прошипел он, и его голос, тихий и обжигающий, резал слух куда сильнее, чем любой крик. — Я, кажется, помешал чему-то... важному? Гермиона первой опомнилась, отступив к столу так поспешно, что задела стопку книг. Она принялась лихорадочно их поправлять, избегая его взгляда. — Рон, не начинай, пожалуйста, — сказала она, и в ее голосе сквозь попытку сохранить спокойствие прорывалась усталость. — Мы просто... проводили исследование. Экспериментировали с магическими феноменами. — Да, я вижу, — язвительно бросил Рон, его губы искривились в гримасе, лишь отдаленно напоминающей улыбку. — Очень, должно быть, «увлекательные» эксперименты. Прямо как на уроках зельеварения. Только без Снейпа, — он фыркнул, окинув взглядом их обоих — смущенного Гарри и вспыхнувшую Гермиону. — Ладно, не буду мешать вашему... изучению магии. Думаю, мне пора. Видимо, я здесь явно лишний. Он не дал им возможности ответить, резко развернулся и исчез в камине с таким грохотом, что с полки слетела небольшая фарфоровая статуэтка и разбилась вдребезги. Звук треснувшего фарфора прозвучал зловещим аккордом, поставив точку в этой сцене. Последующие дни в доме на Гриммо 12, напоминали хождение по раскаленным углям. Гарри и Гермиона двигались по комнатам, словно призраки, тщательно выверяя маршруты, чтобы избежать случайного соприкосновения. Они говорили только о необходимом — о погоде, о планах на день, о новых книгах, которые она находила. Но Магисонанс, этот капризный и живой спутник, никуда не делся. Он лишь притих, чтобы проявляться мелкими, дразнящими вспышками. Когда Гермиона проходила мимо, чтобы сесть в кресло, лампа на прикроватной тумбочке Гарри могла вспыхнуть на мгновение чуть ярче. Когда их пальцы случайно тянулись к одной и той же книге о защите от темных искусств, страницы сами перелистывались, открывая нужный раздел. Однажды утром Гарри не мог найти свой любимый свитер, а через минуту обнаружил его аккуратно сложенным на стуле в комнате Гермионы, откуда доносился запах ее духов. Магия жила своей собственной жизнью, игнорируя их молчаливые договоренности и натянутую вежливость, настойчиво напоминая о своей — и их — природе. Рон появился снова ровно через неделю. На этот раз он вошел не через камин, а через парадную дверь, постучав, что было уже само по себе знаком дистанцирования. Он был одет в новую, модную мантию и держал в руках три блестящих пергамента. — Всем доброго утра, — произнес он с подчеркнутой легкостью, но его глаза были настороженными. — Принес гостевые пропуски. Сегодня вечером у Симуса Финнигана — вечеринка. По случаю... ну, по случаю того, что он теперь богат и знаменит. Вы оба идете. Это прозвучало как приказ. — Рон, я не уверена...— начала Гермиона. — Нет!— перебил он, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Никаких отговорок. Я не приму «нет». Вызываю вас на дуэль. Дуэль веселья. Посмотрим, кто кого перетанцует.»э Апартаменты Симуса в центре Лондона были шумными, яркими и поражали своей безвкусицей. Магловская электронная музыка, которую Симус обожал, оглушительно гремела, смешиваясь с шипением волшебных фейерверков, запускаемых прямо под потолком, и взрывами хохота. Воздух был густ от запаха дорогого огненного виски, духов и пороха. Гарри стоял, прислонившись к стене, в тени огромной статуи грифона, и чувствовал себя абсолютно чужим. Он наблюдал, как Гермиона, стиснув зубы, пытается поддержать разговор с Джинни и Полумной, но ее взгляд, как стрелка компаса, постоянно и неизбежно возвращался к нему. Их глаза встречались через толпу, и в этих коротких, мгновенных взглядах был целый мир понимания и тоски по тишине их дома. Именно в этот момент Рон, от которого уже заметно пахло алкоголем, подошел к Гермионе. Он был громок и неуклюж. — А вот и моя умница!— провозгласил он, обнимая ее за плечи властным, грубым движением, от которого она вся внутренне сжалась. — Самая блестящая волшебница нашего века! Не правда ли? Гермиона застыла. Ее тело стало жестким, выражение лица — вежливым, но ледяным. Она попыталась аккуратно высвободиться, но его хватка была сильной. — Рон, пожалуйста... — Ой, да ладно тебе! — он засмеялся слишком громко, притягивая ее к себе. — Мы же друзья! Гарри увидел это. Увидел, как ее пальцы вцепились в его руку, пытаясь отодвинуть, как ее глаза, полные паники и унижения, снова метнулись в его сторону. И в нем что-то щелкнуло. Спокойствие, с которым он заставил себя проживать этот вечер, лопнуло, как мыльный пузырь. Он уже не думал о Роне, о дружбе, о последствиях. Он видел только ее дискомфорт. Он пересек зал, не сводя с них глаз, и его движение было настолько плавным и уверенным, что люди инстинктивно расступались. Он подошел к ним и мягко, но с неоспоримой твердостью, взял Гермиону за руку, высвобождая ее из объятий Рона. — Прости, Рон, — сказал Гарри, глядя прямо в глаза бывшему другу. В его голосе не было вызова, только холодное, безраздельное спокойствие. — Я танцую этот танец. Он увел ошеломленную, дрожащую Гермиону на танцпол, залитый разноцветными огнями. Они не пытались попасть в бешеный ритм магловского техно. Гарри просто положил руку на ее талию, а она — на его плечо. Их свободные руки сплелись. И они начали медленно кружиться в самом дальнем, темном углу зала, почти не двигаясь с места, просто покачиваясь в такт биению собственных сердец. Ее лоб опустился ему на плечо, и он почувствовал, как ее дыхание выравнивается, а напряжение покидает ее тело. Они не произнесли ни слова. Им не нужно было слов. В этом тихом укрытии, среди оглушительного веселья, они просто были. И в этот момент для всех, кто бросил на них взгляд, включая и Рона, застывшего с лицом, похожим на маску, стало очевидно то, что они так долго скрывали даже от самих себя. Когда песня сменилась, они остановились, но не расцепили рук. И тут Рон, пошатываясь, подошел к ним. Его лицо было бледным, а глаза горели лихорадочным блеском ярости и непролитых слез. — Красиво. Очень красиво, — его голос срывался, предательски дрожа. — Прямо как в тех дурацких романтических фильмах, что смотрит моя мама. И долго вы будете вести себя как влюбленные щенки? А, Поттер? Думаешь, я слепой? Ты всегда хотел забрать у меня всё! Всегда! Сначала славу, теперь... теперь ее! Гарри остолбенел. Эти слова, полные несправедливой горечи, ударили ему прямо в сердце. — Рон, успокойся, — сказал он тихо, пытаясь остудить пыл. — Ты несешь чушь. Ты пьян. — Молчи! — проревел Рон, и теперь его гнев обрушился на Гермиону, которая шагнула вперед, пытаясь встать между ними. — А ты! Ты всегда смотрела на него как завороженная! С первого дня в поезде! Со своей «умнейшей волшебницей нашего поколения»! А я? Я для тебя что был, а? Забавный рыжий дурак, который всегда рядом, чтобы пошутить и скрасить настроение? Удобный запасной вариант, пока твой настоящий принц был занят спасением мира? Словно пощечина, его слова повисли в гробовой тишине, которая внезапно воцарилась вокруг них. Все вокруг смотрели на эту сцену. Гермиона побледнела, как полотно. Она смотрела на него не с гневом, а с чем-то гораздо более страшным — с бесконечной, всепоглощающей жалостью и разочарованием, от которого у Рона перехватило дыхание. — Ты просто пьян и глуп, Рон, — тихо, но так четко, что каждое слово было слышно, сказала она. Ее голос был холоден и спокоен. — И мне искренне жаль тебя. Она больше не смотрела на него. Она развернулась и пошла к выходу, ее спина была прямой и гордой, но Гарри, шедший следом, видел, как мелко дрожат ее плечи. Дом на Гриммо 12, встретил их зловещей, полной укора тишиной. Они молча поднялись по лестнице. Гермиона, не говоря ни слова, прошла в свою комнату. Гарри слышал, как она открывает шкатулку. Он стоял в дверях, наблюдая. Она вынула маленькую коробочку, обтянутую потертым синим бархатом. Внутри, на белом шелке, лежало ожерелье — простой серебряный кулон с небольшим, но искрящимся аметистом. Подарок на семнадцатилетие. Она помнила, как он краснел, вручая его, и бормотал, глядя куда-то в сторону: «Ну, знаешь... всё, что угодно, лишь бы не книги...» Тогда это показалось таким милым. Теперь — горьким и нелепым. С горькой, уставшей улыбкой она сжала коробку в руке, чувствуя, как хрупкий картон и бархат поддаются под давлением ее пальцев. Она не стала открывать ее, чтобы взглянуть в последний раз. Она просто, с силой, рожденной от обиды и решимости, перебросила ее через плечо прямо в пылающее сердце камина. Они молча наблюдали, как огонь жадно лизнул бархат, как почернела и растрескалась коробка, как на мгновение вспыхнул и погас фиолетовый огонек аметиста. И оба понимали — сжигается не просто подарок. Сжигается последняя, тонкая, но такая прочная нить, связывавшая их с прошлым, с беззаботной юностью, с иллюзией, что их трио останется неизменным навеки. Пепел от сгоревшей коробки был похоронным саваном их старой жизни. А в тишине комнаты рождалось что-то новое, хрупкое и пугающее.