Часть 10.3

      Гермиона так и продолжала стоять у бара и медленно пить шампанское. Если бы она позволила себе глотать так, как хотелось, бокал опустел бы за секунду. Ей нужно было чем-то приглушить это зудящее напряжение, которое поселилось во всём теле. Она представила себе бутылку огневиски, и как она опрокидывает её одним движением. Чтобы обожгло горло. Чтобы потекло по подбородку. Чтобы на минуту стало всё равно, где она, с кем и чем это закончится. Шампанское для такого не годилось.       Но огневиски никто не предлагал. Поэтому она стояла и пила шампанское, глядя, как зал вокруг неё изменился.       Атмосфера стала другой. Она не сразу поняла, в чём дело, но кожа ощутила это раньше, чем голова успела оформить мысль в слова. Обычные гости окончательно ушли. Остались только служители Авроры. И те, кто ими притворялся. Все стали более собранными. Плечи расправились, подбородки приподнялись, взгляды обрели ту особую остроту, от которой хотелось проверить, на месте ли палочка. Гермиона буквально осталась одна на один со всей чёртовой Авророй. Ни Драко, ни Блейза, ни...       Тео…       Что это вообще было? Драко и Блейз с особой ненавистью рассказывали про ту драку в заброшенном классе Хогвартса. Она помнила каждое слово из того разговора. Помнила, как Драко хмурился, вспоминая слова Нотта. Помнила, как Блейз отводил взгляд, не желая делится подробностями. А теперь вдруг, этот самый Теодор подходит к ним и уводит Блейза, потому что Драко отравили и ему нужна помощь. Не ловушка ли это? Может, он заманил Блейза в засаду? Может, она совершила ошибку, оставшись здесь, и надо было идти с ними, надо было настоять, надо было...       Гермиона допила шампанское одним глотком, даже не заметив вкуса, и оставила пустой бокал на барной стойке. Пальцы дрожали. Она отошла к стене, облокотилась спиной на холодный мрамор, потому что ноги вдруг стали ватными и перестали держать. Отсюда, с этого места, она могла прекрасно всё видеть. И она видела, как Эрнестина болтает с каким-то старым волшебником. Её холодная улыбка сияла, как наточенное лезвие. Видела, как Монфор знакомится с дочерью старого знакомого, кивая и улыбаясь.       Видела, как Тео стоял среди других десяти Сынов на сцене, которую возвели сразу за оркестром. Высокий помост из тёмного дерева, поднятый на несколько футов над полом, тянулся вдоль всей дальней стены зала. Десять фигур в одинаковых чёрных мантиях, десять пар глаз, охраняющих пространство. Гермионе пришлось прищуриться, чтобы разглядеть его с такого расстояния. Он стоял, вытянувшись в струнку, сжимая палочку в руке, и смотрел прямо перед собой. Не двигался, не скользил взглядом по толпе, не переговаривался с соседями. Просто стоял. Идеальный солдат, образцовый Сын, часть стражи.       Гермиона нахмурилась. Если Тео здесь, среди Сынов, то где Блейз? Где Драко? Почему Нотт бросил их и вернулся? Или он никуда и не уходил? Или...       Она даже до конца довести мысль не успела. Светильники под потолком начали гаснуть. Один за другим. Медленно и торжественно. Зал погружался в полумрак, и в этой темноте начали зажигаться свечи. Они вспыхивали в воздухе сами собой. Сотни, нет, тысячи крошечных огоньков, выстроившихся в две ровные линии. Они тянулись от входа в зал, через центр, прямо к сцене, создавая импровизированную огненную дорожку.       Гермиона замерла, прижавшись спиной к стене. Внизу, на уровне пола, Сыны уже заставляли гостей расступаться: короткими, резкими жестами, а иногда и просто взглядом. Толпа расходилась, образуя живой коридор. И в этой тишине, нарушаемой только треском свечей и приглушённым шёпотом, Гермиона вдруг поняла: сейчас начнётся какая-то церемония.       Разговоры стихли не сразу. Сначала они стали тише. А потом исчезли совсем, растворились в воздухе. Последний источник света, кроме огненного коридора, погас. Зал погрузился в такую глубокую тишину, какой Гермиона не слышала никогда.       Двести человек стояли в темноте и молчали. Даже не дышали. Она сама задержала дыхание, не заметив, как это произошло. Никто не позволял себе даже вдохнуть. Никто не шевелился. Только свечи в воздухе дрожали.       В этой тишине двери в дальнем конце зала медленно открылись. С таким протяжным скрипом, который в наступившем безмолвии прозвучал как удар колокола. Из темноты коридора вышли шесть Сынов. Они двигались синхронно, как части одного механизма, и заняли места вдоль огненной дорожки. Первый встал у самого входа. Второй подножия сцены. Третий ровно в центре прохода. Ещё трое заняли такие же позиции на противоположной стороне живого коридора, зеркально отражая первых трёх. В руках у них были палочки, поднятые на уровень груди. Гермиона сразу поняла: охрана. Толпа всё ещё молчала. Даже те, кто стоял дальше всех и, казалось бы, мог позволить себе вдохнуть, не делали этого. Все ждали.       И вдруг появился свет. У оркестра будто вспыхнул прожектор. Магический луч осветил церемониймейстера. Тот самый пожилой волшебник с седыми усами, который объявлял танец для помолвленных. Он поднял палочку к горлу, усиливая голос, и заговорил. Каждое слово разносилось под сводами зала, отскакивало от стен, проникало под кожу. Гермиона почувствовала, как по спине побежали мурашки.       — Сыны Авроры! Материнские служители! Все, кто связан с этой великой державой! Сейчас мы встречаем тех, кто ведёт нас сквозь тьму. Тех, кто хранит наш путь. Тех, чьи жизни больше не принадлежат им самим, ибо они отданы служению священной цели. Приветствуйте Старших Сынов!       Церемониймейстер выдержал паузу, ровно такую, чтобы гости успели перевести взгляд с него на двери, и снова заговорил:       — Старший Сын по силовой структуре. Жюль Легран. Семь лет во служении.       Двери распахнулись, и в зал шагнул первый из них.       Гермиона увидела его и сразу поняла, что этот человек ей не нравится. Жюль Легран оказался именно таким, каким она его себе представляла по обрывкам разговоров Драко и Блейза. Полный, грузный, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели на окружающих с тем особым презрением. Одет он был в дорогой, явно сшитый на заказ праздничный костюм, но поверх него тяжёлым плащом лежала форменная черная мантия Старшего Сына. Она спускалась до самого пола, и на спине её горело золотом огромное солнце с шестью изогнутыми лучами. Символ Авроры.       Легран двинулся по живому коридору. Шёл он тяжело, вразвалку, и в каждом его шаге сквозило что-то хозяйское, будто он явился в собственные владения. И едва он ступил на огненную дорожку, зал взорвался бурными аплодисментами. Они гремели со всех сторон. Гости хлопали так, будто от этого зависела их жизнь. Гермиона, на секунду замешкавшись, вдруг поняла, что ей тоже нужно хлопать. Если она будет стоять без дела, то её заметят. Поэтому она заставила себя поднять ладони и захлопать вместе со всеми. Звук от собственных ладоней был чужим. Но выбора не было.       Легран дошёл до возвышенной наколдованной сцены и занял своё место. Максимально слева от центра, если смотреть из зала. Он развернулся к гостям, и его маленькие глазки скользнули по толпе с тем же собственническим прищуром.       Церемониймейстер снова поднял палочку. Аплодисменты стихли мгновенно, как по команде.       — Старший Сын по внутренней политике. Клод Ренье. Десять лет во служении.       Вышел второй. Не высок, не низок, не худ, не полон. Скорее, жилист, с той особенной, поджарой фигурой, какая бывает у людей, которые никогда не пропускают тренировок. Он двигался легко, и форменная мантия с золотым солнцем на спине сидела на нём как доспех, а не как плащ. Он шёл по живому коридору, глядя прямо перед собой. Его сопровождали такие же аплодисменты. Гермиона хлопала вместе со всеми, чувствуя, как от этого ритмичного, бесконечного звука начинает болеть голова и ладони. Ренье поднялся на сцену и встал рядом с Леграном. Ни кивка, ни приветствия. Просто занял своё место.       — Старший Сын по внешней политике. Себастьян Морель. Двенадцать лет во служении.       Третий был высоким и седым, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и взглядом поверх голов. Он не замечал ни аплодисментов, ни гостей. Шёл, как человек, который уже давно перестал обращать внимание на шум толпы. Морель поднялся на сцену и встал рядом с Ренье.       — Старший Сын по магловским отношениям и финансам. Габриэль Гуфье. Двадцать лет во служении.       Высокий, с серебристой бородой и тяжёлым, словно высеченным из камня лицом, он двигался намного увереннее, чем остальные. Когда зал снова взорвался такими же громкими аплодисментами, он единственный из всех вошедших кивнул гостям. Скупо, но достаточно, чтобы толпа взревела ещё громче.       Она огляделась украдкой, не переставая хлопать. Вокруг нее были Сыны в тёмных мантиях, ведьмы в драгоценностях, старики с фамильными гербами на запонках. Все они смотрели на сцену преданностью и восторгом на лицах. Никто не выглядел потерянным или испуганным. Никто не выглядел так, будто он здесь чужой. Никто, кроме неё.       И от этого она сжалась ещё сильнее. Плечи сами собой опустились. Спина немного ссутулилась. Она почувствовала себя маленькой девочкой, затерянной в толпе, которая в любой момент могла обернуться против неё. Гермиона перестала хлопать, сама того не заметив. Просто стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на сцену, к которой приближался уже четвертый Старший Сын.       Касание. Кто-то положил руку на её плечо.       Гермиона испуганно взвизгнула, коротко вздрогнув телом, как от удара током. Но шум аплодисментов, всё ещё гремящих в честь Габриэля Гуфье, поглотил этот звук, как море поглощает камешек. Никто не обернулся. Никто не заметил. Она резко развернулась, уже нащупывая палочку в потайном кармане платья, готовая направить её в лицо тому, кто посмел к ней прикоснуться.       Это был Даниэль.       Он стоял непозволительно близко. Она чувствовала запах его одеколона. Сандал и цитрус. Его глаза смотрели прямо на неё, и в них плясали те самые искры, которые она уже видела однажды. Когда он впервые подошёл к ней в саду на приёме до юбилея. Только теперь они были ярче.       — Мисс Грейнджер, — произнёс он почти шёпотом, склонившись к её уху, и его дыхание обожгло ей кожу, заставив волоски на затылке встать дыбом. — Вы что-то имеете против моего отца?       Гермиона замерла. Вопрос застал её врасплох настолько, что она на секунду забыла, где находится. Что она имеет против его отца? Она вообще не думала о его отце. Она думала о Драко. О том, где он, что с ним, почему Блейз ушёл с Тео и до сих пор не вернулся. При чём здесь его отец?       А потом до неё дошло. Даниэль Гуфье. Габриэль Гуфье. Старший Сын, который сейчас идет по живому коридору и которого зал приветствовал оглушительными овациями. Все хлопали. Весь зал. Кроме неё. Она стояла с опущенными руками, и это было заметно. Заметно настолько, что Даниэль подошёл и спросил.       Она не хлопает его отцу.       Гермиона почувствовала, как кровь приливает к щекам. Глупо. Как глупо. Она не имела права обращать на себя внимание из-за того, что устала хлопать, из-за того, что забылась, из-за того, что голова была забита совсем другим.       Она подняла на него глаза и позволила себе смущённую, извиняющуюся улыбку.       — Прошу прощения, — произнесла она с самым искренним раскаяньем, которое только могла изобразить. — Но он уже четвёртый. Мои ладони ужасно ноют.       Она протянула к нему руки ладонями вверх. Это был совсем детский жест, но кожа на ладонях и правда чуть покраснела от аплодисментов. Гермиона надеялась, что это выглядит достаточно убедительно.       Даниэль опустил взгляд на её раскрытые ладони, и вдруг улыбнулся. Не холодной улыбкой, которую она видела весь вечер, а человеческой. Он перестал хлопать и тоже протянул к ней руки ладонями вверх. Его кожа была чуть более красной, чем у неё, и Гермиона, сама не ожидая, улыбнулась в ответ. Этот простой, но неожиданный жест обезоружил её. Она готовилась к допросу, к давлению, к чему угодно, но не к тому, что Даниэль покажет ей свои натруженные аплодисментами ладони.       Она едва не ухмыльнулась, но сдержалась. Просто выдохнула поняла, что пронесло.       Церемониймейстер снова поднял палочку, и зал затих.       — Старший Сын по идеологии Авроры. Арман Бернар. Тридцать четыре года во служении.       Двери распахнулись, и в зал шагнул последний из Старших Сынов.       Арман Бернар оказался именно таким, каким обычно представляют типичных фанатиков чистой крови: сухой, с горящими глазами и редкими седыми волосами, зачёсанными назад так, что был виден каждый изгиб черепа. Он шёл по живому коридору, и его форменная мантия с золотым солнцем на спине развевалась за ним, как боевое знамя. Он не кивал, не улыбался, не смотрел по сторонам. И зал взорвался такими аплодисментами, каких ещё не звучало в этот вечер. Гости хлопали, выкрикивали его имя, и в их глазах горело то самое, что горело в глазах самого Бернара — фанатичная, слепая, всепоглощающая вера.       Гермиона смотрела на него и не могла заставить себя начать хлопать. Слова сорвались с губ сами собой, прежде чем она успела их остановить:       — Сколько-сколько…?       Даниэль, всё ещё стоявший рядом, услышал. Он не повернул головы, продолжая смотреть на сцену, но в уголках его губ мелькнула тень усмешки.       — Тридцать четыре года, — ответил он вполголоса. — Сам до сих пор поражаюсь. Видимо, ненависть к инакомыслящим продлевает жизнь.       Гермиона вздрогнула. Он услышал. Проклятье. Кровь прилила к щекам, и она почувствовала, как они предательски загораются. Она не собиралась говорить это вслух. Не собиралась привлекать его внимание. Но было поздно. Он уже ответил. И теперь она стояла, сгорая от неловкости. Чтобы хоть как-то спасти ситуацию, она быстро подняла руки и захлопала, с таким усердием, будто от этого зависела её жизнь. Может, и зависела. По крайней мере, это было лучше, чем стоять истуканом и притворяться, что она не произнесла эту фразу.       Аплодисменты в честь Бернара стихли, как только он встал на сцену. Церемониймейстер выдержал паузу дольше обычного. Зал снова погрузился в тишину. Теперь в ней было предвкушение. Воздух стал плотнее, свечи вдоль огненной дорожки дрогнули, и Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок, добирающийся до самого основания позвоночника. Она повела плечами. Холод не уходил. Он поселился где-то под рёбрами и пульсировал в такт сердцу.       Церемониймейстер поднял палочку к горлу, и его голос, усиленный магией, прозвучал без прежних ноток официальной бодрости, без перечисления титулов и лет служения.       — Материнские служители, узрите Отца Авроры.       Никаких «Старший Сын по…». Никаких цифр. Потому что Отец не служит. Он правит. Все в этом зале знали это. Гермиона сглотнула. Во рту пересохло. Язык стал шершавым и непослушным. Сердце забилось где-то в горле.       Двери с силой распахнулись. Пламя свечей вдоль огненной дорожки качнулось и едва не погасло, зашипев, как испуганные змеи. На мгновение зал погрузился в почти полную темноту. Только дрожащие огоньки на грани угасания. Только тьма, сгустившаяся по углам. И в этой темноте, в проёме дверей, возникла фигура.       Он стоял в дальнем конце коридора. Свет, падающий из-за его спины, очерчивал лишь контур. Чёрная мантия, расшитая золотыми нитями по краям, струилась до самого пола и переходила в длинный плащ, который тянулся за ним. Капюшон был низко надвинут на лицо, скрывая даже маску. Ни клочка кожи, ни единой черты, ни намёка на то, кто он. Только золотое солнце на груди, которое было крупнее, чем у Старших Сынов. И огромный перстень с тем же символом на пальце, надетый поверх чёрной перчатки.       Гермиона смотрела на него и не могла отвести взгляд. В груди что-то сжалось. Даже не страх, а какое-то инстинктивное чувство опасности, которое кричало: «Беги. Прячься. Не стой на месте». Но она не могла бежать. Не могла прятаться. Могла только стоять и смотреть, как он движется по живому коридору.       Он шёл медленно. Каждый шаг был размеренным и тяжёлым. Его плащ волочился по полу, и в этой тишине было слышно, как шуршит ткань по мрамору. От этого тихого звука волоски у Гермионы на руках встали дыбом.       Зал молчал. Никто не хлопал и не выкрикивал приветствий. Никто не осмеливался даже вдохнуть. Тишина стояла гробовая, и Гермиона слышала, как бьётся её собственное сердце. Ей казалось, что этот стук разносится по всему залу. Что Отец слышит его. Что он слышит её страх.       — Почему никто не хлопает? — спросила она, едва шевеля губами. Её шёпот был почти беззвучным.       Даниэль не повернул головы. Он смотрел на Отца, как и все. В его глазах не было ни страха, ни благоговения. Только глубокое почтение, которое въедается в плоть и кровь с раннего детства.       — Люди хлопают, чтобы показать свою верность Старшим Сынам, — ответил он так же тихо, как и она. — Преданность Отцу Авроры должна быть сама собой. Это не выбор.       «Это не выбор». Гермиона мысленно повторила эти слова, и они отозвались в ней неприятным эхом. Никто не хлопает, потому что никто не смеет. Никто не кричит, потому что никто не имеет права. Они не приветствуют его. Они принимают его. Как принимают восход солнца или смену времён года. Как неизбежность. Как закон.       Отец начал подниматься на сцену. Он не спешил. Медленно поднялся по ступеням, и встал в центре. Плащ лёг вокруг него, как чёрное озеро. Арман Бернар, только что бывший воплощением непоколебимой власти, склонил голову первым. Его фанатичные глаза опустились в пол. За ним, один за другим, склонили головы остальные Старшие Сыны. Габриэль. Жюль. Клод. Себастьян. Пять склонённых голов. Пять молчаливых признаний его абсолютной власти.       Отец стоял над ними, прямой и неподвижный, как статуя. Смотрел в зал. И Гермиона готова была поклясться, что на одно короткое, невыносимое мгновение его взгляд задержался на ней. Не на толпе. Не на Даниэле, стоявшем рядом. Именно на ней. Она почувствовала это кожей. Тяжёлый, давящий взгляд, который прошёлся по её лицу, как чужая ладонь. Внутри всё похолодело.       Гермиона заставила себя не отвести глаза. Заставила себя не дёрнуться. Заставила себя стоять прямо, хотя пальцы дрожали. Она не знала, сколько это длилось. Секунду? Две? Вечность? А потом Отец перевёл взгляд на центр зала, и невидимая хватка, сжимавшая её горло, ослабла.       Как только Отец занял своё место в центре сцены, охрана вдоль живого коридора расступилась. Шесть Сынов одновременно опустили палочки и отступили в тень, бесшумно растворившись в толпе. Гости тут же заполнили пустоту. Живой коридор исчез. Зал снова стал цельным, единым организмом, дышащим в такт воле Отца.       Движения в толпе стихли. Отец поднял руку к горлу и приставил кончик палочки к тому месту, где под тканью капюшона должно было находиться горло. Зал замер. Никто не смел шелохнуться.       — Дети Авроры, — произнёс он, и его обволакивающий голос, усиленный магией, оглушил весь зал. Он проникал под кожу и заставлял себя слушать. — Я рад присутствовать здесь сегодня. Рад видеть столько преданных лиц. Рад, что дом Паркинсонов будет среди избранных. А не среди убранных.       По залу пробежал почтительный шёпот, полный благоговения. «Среди избранных, а не среди убранных». Гермиона почувствовала, как кровь отливает от лица. Двумя словами он напомнил всем, что бывает с теми, кто выбирает неправильно. Что бывает с теми, кто отказывается. Что случилось с дедом Драко. Что случилось с его отцом. Что могло случиться с Паркинсонами, если бы Алан не согласился.       — Вся Аврора благодарна семье Паркинсонов за этот приём. — продолжал Отец, и его голос стал чуть теплее. — Пусть эта семья будет с Авророй навсегда.       Зал взорвался. Аплодисменты, крики, возгласы — всё смешалось в один оглушительный гул. Гости хлопали, выкрикивали слова согласия, поднимали палочки в воздух, и в их глазах горел тот самый фанатичный огонь, который Гермиона видела у Бернара. «Да будет эта семья с Авророй навсегда!» — повторяли они, как молитву или клятву. Но для Гермионы это звучало как приговор.       Грейнджер механически хлопала вместе со всеми и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ком. Ей было не по себе. Её тошнило от этого зала, от этих людей, от этого голоса, который говорил о жизни и смерти как о статьях бюджета. Она смотрела на сцену, на склонённые головы Старших Сынов, на чёрную фигуру в центре, и думала: вот он. Тот, кто убил деда Драко. Тот, кто уничтожил его семью. Тот, кто держит Пэнси и её родителей в заложниках. И он стоит там и говорит о благодарности, верности и вечности.       Даниэль заметил её напряженность. Она не знала, как. Может быть, он просто чувствовал её страх, как чувствуют приближение грозы. Он наклонился к ней, и она ощутила тепло его дыхания у своего виска.       — Не беспокойтесь, мисс Грейнджер. Я рядом. Вас никто не тронет.       Гермиона вздрогнула. Она не доверяла Даниэлю. Не доверяла ни на секунду. Знала, что он — Сын Авроры. Что он, возможно, причастен к тому, что случилось с Драко. Но в его голосе, в этом тихом, спокойном обещании, прозвучало что-то такое, от чего она подсознательно чуть расслабила плечи. Не потому, что поверила. А потому что очень, очень хотелось верить хоть кому-нибудь.       Отец обвёл зал медленным взглядом. Гермиона снова почувствовала этот холод где-то под лопатками, хотя на неё он на этот раз не смотрел. Она кожей ощутила, как его внимание скользнуло мимо, прошлось по лицам гостей и вновь остановилось в центре. Он поднял руку, всё тот же перстень блеснул в свете свечей, и заговорил снова:       — А теперь я передаю слово уважаемым Старшим Сынам.       Пять склонённых голов одновременно поднялись. Пять пар глаз обратились к залу.       Гермиона смотрела на сцену и чувствовала, как воздух в зале снова меняется. Торжественность уступала место чему-то более приземлённому, почти домашнему. Тосты. Они будут говорить тосты. Как на обычном дне рождения. Как будто это просто праздник, просто юбилей, просто семья собралась за столом, чтобы пожелать имениннице здоровья и долгих лет. И от этой обыденности, от этого нарочитого, показного уюта ей становилось только страшнее. Потому что она знала. Нет, не знала, а чувствовала каждой клеточкой своего тела, что всё это декорация. И за каждым словом, за каждым пожеланием, за каждой улыбкой, натянутой на лицо, стоит не забота, а контроль. Не любовь, а власть. Не праздник, а демонстрация силы.       В воздухе над головами гостей вдруг поплыли бокалы.       Сначала она не поняла, что происходит. Краем глаза заметила какое-то движение над головой и подняла взгляд. Десятки, нет, сотни хрустальных бокалов на тонких, как стебли, ножках плыли по воздуху. Они двигались плавно, и каждый бокал, чуть покачиваясь, замирал ровно перед тем гостем, которому предназначался.       Гермиона протянула руку и взяла свой бокал. Пальцы чуть дрожали, и она надеялась, что этого не видно. Даниэль легко взял свой. Алан, Изабелла и Пэнси, стоявшие около оркестра, так же взяли бокалы. Старшие Сыны на сцене подняли свои. Отец взял собственный, но не поднёс к губам. Просто держал в руке. Золотой перстень, надетый поверх чёрной перчатки, поблёскивал в дрожащем свете.       Арман Бернар заговорил первым. Его голос, усиленный магией, ударил под своды. Он был полон той самой фанатичной энергии, от которой у Гермионы каждый раз сводило скулы. Его глаза горели даже сейчас, и в этом огне не было ни тепла. Только всепоглощающая, слепая вера.       — Изабелла. — Он произнёс её имя так, будто оно само по себе было титулом. — Ваше имя теперь вписано не только в семейные архивы, но и в историю. Ваши потомки увидят лучший мир. Мир, который мы строим. — Он сделал короткую паузу, и его губы растянулись в жуткой улыбке. — И они будут знать, что вы стояли у истоков этого величия. С юбилеем. Пусть ваш род продолжается в веках.       Зал взорвался аплодисментами. Гости хлопали, кричали, поднимали бокалы, и Гермиона хлопала вместе с ними, а сама думала: «Новый мир. Мир, который мы строим». Не «надеемся построить». Не «стремимся». Строим. Прямо сейчас. И Пэнси, и её родители — часть этого строительства, хотят они того или нет. Их вписали в историю, как вписывают статью в приходную книгу. Их род будет продолжаться в веках, но под присмотром и контролем. Под золотым солнцем с шестью лучами.       Габриэль Гуфье заговорил следующим. Он без пафоса поднял бокал, и его голос прозвучал на удивление мягко.       — Госпожа Паркинсон. — Он выдержал короткую паузу, и Гермиона увидела, как Изабелла чуть улыбнулась ему. — Я не мастер говорить тосты. Но скажу одно: ваш дом прошёл через многое. И то, что мы сегодня здесь, — лучшее доказательство того, что вы справились. Желаю вам и вашей семье покоя. Того покоя, который даёт уверенность в завтрашнем дне. С юбилеем.       «Покой». Лицо Изабеллы, только что бывшее маской вежливого внимания, на мгновение дрогнуло. Может быть, от того, что Габриэль Гуфье, Старший Сын Авроры, только что пожелал ей того самого, о чём она мечтала все эти месяцы. Покоя. Того самого покоя, которого её лишили в ту ночь, когда Сыны ворвались в их дом в Англии.       Себастьян Морель заговорил, не меняя выражения лица. Его седая голова была высоко поднята, взгляд устремлён куда-то вдаль, и голос звучал ровно, без единой эмоции, будто он зачитывал дипломатическую ноту, а не произносил тост:       — Госпожа Паркинсон. Мы всегда были открыты для вашего дома. И сегодня за этим столом собрались те, кто вершит судьбы Европы. — Он обвёл зал рукой. В этом жесте было что-то царственное. — Это ли не доказательство того, что ваша семья — среди избранных? Примите мои поздравления. Пусть ваш дом и впредь остаётся тем местом, где решаются важные вопросы. За именинницу.       «Среди избранных». Снова эти слова. Они повторялись из тоста в тост, как клятва, которую должны были выучить и повторять все присутствующие. Гермиона отпила шампанское, чтобы не начать публично возмущаться.       Клод Ренье говорил легко. Его тост прозвучал теплее остальных, но от этого, как ни странно, было только хуже:       — Изабелла, дорогая. — Он улыбнулся, и Гермиона почти поверила в его искренность. — Мы знаем вас много лет. Вы всегда умели хранить традиции и передавать их дальше. Ваши дети, ваш дом, ваш род — всё это часть чего-то большего. И сегодня мы рады видеть, что вы наконец то с нами. Вы выбрали правильную сторону. С юбилеем.       «Правильную сторону». Гермиона сжала ножку бокала так. Костяшки побелели. Она почувствовала, как Даниэль бросил на неё короткий взгляд, но не обернулась. Просто смотрела перед собой и думала о том, что «правильная сторона» — это та, где тебе не угрожают убийством твоих близких. Где тебе не дают выбор между клятвой и смертью. Где тебе не приходится улыбаться людям, которые держат твою семью в заложниках.       Последним заговорил Жюль Легран. Он поднял бокал своей мясистой рукой, и его маленькие, глубоко посаженные глазки блеснули в свете свечей по-свински довольно. Он стоял, перевалившись с ноги на ногу, и его форменная мантия натянулась на животе.       — Госпожа Паркинсон, — Он прокашлялся, и этот звук эхом разнёсся по притихшему залу. — я человек простой. Скажу прямо: не каждый дом выдерживает проверку временем. Ваш выдержал. Это вызывает уважение. Желаю сил вам и вашим близким сил. Они понадобятся. За именинницу.       Он выпил первым и зал последовал его примеру. Гермиона поднесла бокал к губам и сделала крошечный глоток. Шампанское было ледяным и безвкусным, как вода из-под крана. Она не чувствовала ни аромата, ни сладости. Только холод.       Она продолжила смотреть на сцену. На пять фигур в чёрных мантиях. На чёрную фигуру в центре. На Изабеллу, которая стояла с прямой спиной и застывшей улыбкой и, кажется, боялась шевельнуться. Гермиона думала о том, что силы ей и правда понадобятся. Всем им понадобятся силы. Потому что этот вечер был далёк от завершения. Она чувствовала, что самое страшное было ещё впереди.       Отец первым спустился со сцены, сохраняя свою величественность. Его плащ волочился по ступеням, как чёрная вода. За ним, один за другим, сошли Старшие Сыны. Они растворились в толпе, и зал, только что бывший храмом, снова стал бальным залом. Светильники вспыхнули один за другим, заливая пространство тёплым золотым светом, и оркестр заиграл праздничную лёгкую мелодию. Как будто ничего и не было.       Гермиона продолжала стоять у стены и смотреть, как зал оживает. Гости снова разбились на группы, зазвенели бокалы, зазвучал смех. Настоящий или притворный, она не могла различить. Всё выглядело почти нормально. Почти как обычный праздник. Почти как день рождения, на котором она когда-то была у кого-то из школьных друзей, только вместо друзей здесь были Сыны Авроры, а вместо школьных сплетен — разговоры о судьбе европейских стран.       Ей было неспокойно. Это чувство не уходило. Оно пульсировало где-то под рёбрами, то затихая, то вспыхивая с новой силой. Она скользила взглядом по залу, выискивая знакомые лица. Тео стоял за оркестром, всё такой же прямой и неподвижный. Она не могла поймать его взгляд. Нотт смотрел перед собой, как часовой на посту. Монфор беседовал с каким-то пожилым волшебником. Эрнестина проплыла мимо с бокалом, одарив Гермиону холодной, оценивающей улыбкой. А Блейза не было.       Прошло уже больше получаса. Она смотрела на дверь, через которую он ушёл с Тео. С каждой минутой надежда, что он вот-вот появится, таяла. А вдруг что-то пошло не так? Вдруг они не успели? Вдруг Драко... Она запретила себе додумывать эту мысль.       А Даниэль не отходил от неё ни на шаг.       Он стоял рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие кожей. Это одновременно и пугало, и успокаивало. Пугало, потому что она не знала, зачем он это делает. Может, ему приказали следить за ней. Может, он ждал, когда она ошибётся. Может, ему просто нравилось играть с ней, как кошка играет с мышью. А успокаивало, потому что в этом зале, полном чужих, враждебных лиц, он был единственным, кто говорил с ней не как с врагом. Пусть это могло быть ложью или игрой. Но его голос, его присутствие, его улыбка, когда он показал ей свои красные от аплодисментов ладони, — всё это создавало иллюзию, что она не одна. Иллюзию, за которую она цеплялась, хотя умом понимала: этого делать нельзя.       Оркестр заиграл новую плавную мелодию. Даниэль вдруг повернулся к ней. Она почувствовала это движение раньше, чем увидела его, по тому, как изменился воздух между ними. Он чуть склонил голову набок, и в этом жесте было что-то почти детское. Потом обвёл взглядом танцующих, смеющихся и звенящих бокалами гостей, и снова повернулся к ней.       — Как вам вечер, мисс Грейнджер? — в его голосе прозвучало искреннее любопытство. — Только честно. Я видел ваше лицо, когда Старшие произносили тосты. Вы хмурились.       — Вам показалось, месье, — ответила Гермиона и заставила себя беззаботно улыбнуться. Хотя внутри всё сжалось. Он заметил. Заметил её хмурый взгляд, заметил, как она смотрела на Бернара. Она мысленно обругала себя за неосторожность и продолжила, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Просто плохо видно с этого места, я пыталась разглядеть Сынов. А сам вечер... он для меня в новинку. Я никогда не была на таких больших приёмах. Наверное, поэтому веду себя немного... странно.       Она позволила себе чуть виноватую улыбку и пожала плечами. Даниэль отпил из своего бокала и посмотрел на неё поверх края, явно не поверив не единому её слову.       — Вам здесь не нравится, — сказал он. Не спросил, а констатировал. — И я хочу понять, почему. Что именно вас пугает? Церемония? Люди? Я? Тот факт, что вашего жениха до сих пор нет?       Гермиона потерялась. Прямой, безжалостный в своей простоте вопрос ударил под дых, и она не нашла, что ответить. Обычно слова приходили к ней быстро. Она всегда знала, что сказать, как вывернуться, какую маску надеть. Но сейчас в голове была лишь пустота. Она стояла и молчала, чувствуя, как тишина между ними растягивается, становится неловкой и невыносимой.       Пауза затянулась. Она видела, как дрогнули ресницы Даниэля, как его пальцы чуть крепче сжали ножку бокала. Он тоже заметил эту тишину. Она смутила не только её. Его тоже. Этот уверенный, опасный, всегда контролирующий ситуацию человек вдруг отвёл взгляд.       — Прошу прощения за эти расспросы, — произнёс он, и его голос прозвучал очень мягко. — Видимо, пить огневиски до шампанского было плохой идеей. Я никак не хотел вас смущать. — Он помолчал, подбирая слова, и его пальцы пробежались по бокала. — Просто... вы кажетесь мне довольно интересной личностью. Я бы хотел узнать вас поближе. Не как невесту Малфоя. А как... вас.       Гермиона моргнула. Она не могла ожидать почти извиняющийся тон, слов «интересная личность», произнесённых так, будто он сам удивился тому, что сказал минуту раннее. Она взяла паузу, но на этот раз короткую.       — Месье Гуфье, если это был комплимент, то, кажется, самый неожиданный за весь вечер. А если попытка меня допросить, то самая изобретательная.       Даниэль тихо рассмеялся, словно по-настоящему, будто она застала его врасплох.       — Ни то, ни другое, — ответил он, всё ещё улыбаясь. —Я просто привык задавать вопросы. Работа заставляет. Иногда забываю, что не все обязаны на них отвечать. Особенно когда напротив сидит... — он запнулся, подбирая слово, — ...кто-то, кого хочется слушать больше, чем говорить.       Гермиона уже открыла рот, чтобы ответить что-то про то, что у неё самой часто бывает такое: профессиональная деформация, привычка задавать вопросы, забывать, что не все обязаны отвечать, но её прервал звук бьющегося стекла.       Резкий, как выстрел, хрустальный звон прорезал гул голосов и музыку. Один бокал ударился о мраморный пол и разлетелся на сотню сверкающих осколков. За ним и второй. Раздался испуганный женский крик. За ним ещё один. Громкие мужские голоса. Звук тяжёлого, глухого удара, от которого у Гермионы что-то дрогнуло внутри. Она вздрогнула всем телом и повернула голову на звук. В другом конце зала, у дальней колонны, увитой глицинией, двое мужчин в тёмных мантиях сцепились не на жизнь, а на смерть. Один толкнул другого на стол. Зазвенела посуда. Покатились по полу фрукты. Кто-то из женщин отшатнулся, прижимая руки к груди. Кто-то, наоборот, подался вперёд, чтобы лучше видеть. Сыны из оцепления уже спешили к месту происшествия, расталкивая гостей резкими движениями.       Даниэль выпрямился мгновенно. Вся его расслабленность, ещё секунду назад казавшаяся такой искренней, исчезла без следа. Плечи расправились, подбородок приподнялся, взгляд стал острым и цепким. Перед ней снова стоял Сын Авроры, готовый к действию.       — Оставайтесь здесь, — произнёс он быстро, но без грубости. — Никуда не уходите. Я сейчас вернусь.       Он машинально сунул ей в руку свой бокал и быстрым шагом направился к месту происшествия. Гермиона проводила его взглядом и перевела дух. Драка. В зале Авроры. Двое Сынов решили выяснить отношения прямо здесь и сейчас. Это было странно, почти невозможно. Но вместе с тем очень спасительно. Спасибо, что не рядом хотя бы.       Она стояла, сжимая в обеих руках бокалы и чувствовала, как внутри закипает лихорадочное возбуждение. Это был шанс. Возможно, единственный. Даниэль ушёл, внимание гостей отвлечено, охрана занята. Она хотела выскользнуть из зала. Сейчас самое время. Хотя бы в туалет. Хотя бы на минуту, чтобы перевести дух, умыться, подумать, понять, где Блейз и что с Драко.       Она быстрым шагом подошла к бару, поставила оба бокала на стойку и повернулась к выходу. Ещё несколько шагов, и она скроется в коридоре.       Но не успела.       Женская фигура возникла перед ней, словно из ниоткуда. Высокая и прямая. Платье цвета слоновой кости облегало фигуру. Жемчуг на шее мерцал. Грязно-блондинистые волосы, уложенные в сложную причёску, не сбились ни на волосок, несмотря на суматоху. Эрнестина Боннар. Она стояла, преграждая Гермионе путь.       — Мисс Грейнджер, — произнесла она, растягивая слова с той особенной интонацией, которая была скорее оскорблением, чем приветствием. Её взгляд скользнул по ней от лица к рукам, от рук к барной стойке, где стояли два бокала. — Позвольте полюбопытствовать... Откуда у вас два бокала? — Она сделала крошечный шаг ближе, и её улыбка стала ещё тоньше. — Вы ведь не алкоголичка, насколько я могу судить. Тогда чей второй?       — Судя по всему, вас научили многому, — с вызовом произнесла Гермиона, выпрямляя спину и расправляя плечи. Она почувствовала, как позвонки один за другим встают на место, как подбородок задирается. Это был чисто гриффиндорский рефлекс, выработанный годами стычек со слизеринцами. — Кроме того, что задавать такие вопросы — дурной тон.       Она встретила взгляд Эрнестины и не отвела глаз. Внутри всё мелко дрожало, но снаружи она была спокойна. Словесные перепалки были её стихией. В Министерстве она оттачивала это мастерство годами, сражаясь с чиновниками, которые считали маглорождённую недостойной их времени. Какая-то французская аристократка с ледяной улыбкой и жемчугом на шее не собиралась выбивать её из колеи.       — Второй бокал принадлежит моему знакомому, — спокойно продолжила Гермиона, и позволила себе чуть заметно пожать плечами. — Он отошёл к месту происшествия. И нет, я не злоупотребляю алкоголем. Но спасибо за заботу.       Эрнестина не двинулась с места. Она снова придирчиво оглядела Гермиону, не пропуская ни одной детали. Рубиновое кольцо на безымянном пальце. Чуть растрепавшиеся пряди у висков. Два бокала на барной стойке. Один почти полный, с едва заметным следом губной помады на крае, второй выпитый наполовину. Затем перевела взгляд на кучку волшебников, собравшихся у дальней колонны. Драка, кажется, уже затихала: Сыны растаскивали участников, кто-то из гостей возбуждённо перешёптывался, кто-то, наоборот, отходил подальше.       — Есть ли у вас тут знакомые, кроме Малфоя и Забини? — спросила Эрнестина, и в её голосе прозвучал плохо скрытый сарказм. — Я что-то не наблюдаю их там.       Гермиона тяжело вздохнула. Врать было бессмысленно. Эрнестина явно следила за ней и знала, что ни Драко, ни Блейза рядом нет уже давно. А правда в данном случае могла сработать лучше любой лжи. Она посмотрела Эрнестине прямо в глаза и спокойно произнесла:       — Это бокал Даниэля Гуфье. Как я понимаю, вы тоже с ним знакомы.       Взгляд Эрнестины изменился мгновенно. Холодная вежливость исчезла, будто её стёрли ладонью, уступив место чему-то куда более личному и опасному. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щёлки, ноздри дрогнули, а линия губ стала жёсткой, как прочерченная ножом. Румянец на скулах проступил ярче, заливая щёки. Видно было, что эти слова задели её глубоко, под всеми слоями аристократической выдержки. Не как материнскую служительницу. Не как гостью. Как женщину.       — Вы, наверное, не поняли, мисс Грейнджер, где находитесь, — произнесла она, и её голос стал холоднее, в нём зазвучала откровенная угроза. — На мероприятиях Авроры не принято уводить чужих мужей.       Гермиона моргнула. Мужей? Она опустила взгляд на руку Эрнестины, и длинные, ухоженные пальцы были совершенно голыми. Ни обручального кольца. Ни помолвочного. Ничего.       — Прошу прощения, — произнесла Гермиона, и в её голосе прозвучало неподдельное недоумение, — мужей? — Она снова посмотрела на пальцы Эрнестины, на этот раз не скрываясь, и чуть приподняла бровь. — У меня самой есть жених, я и не думала... Тем более месье Гуфье сам подошёл ко мне. Мы просто разговаривали.       — Возможно, вам кто-то затуманил голову, — произнесла Эрнестина, и её голос изменился. Он стал намного вкрадчивее, и в нём появилась интонация, с какой говорят люди, уверенные в своём превосходстве. Она чуть склонила голову к плечу и окинула Гермиону долгим, изучающим взглядом. Её глаза задержались на лице Гермионы слишком долго, словно она пыталась прочитать что-то, спрятанное под маской вежливого внимания. — Вы явно не вписываетесь в общую картину. Посмотрите вокруг. Здесь каждый — воля и сила. Воля, которая не гнётся. Сила, которая не знает границ. А вы... слишком слабохарактерная, что ли. Слишком мягкая. Слишком не-наша.       Слабохарактерная? Посмотрела бы она на неё на войне, где каждый день мог стать последним, а она всё равно шла вперёд, потому что кто-то должен был. Она бы посмотрела и прикусила свой острый язык вместе со всеми выводами о чужой мягкотелости.       Но вслух Гермиона ничего не сказала. Не хотела упоминать Волан-де-Морта. Просто стояла и смотрела, как Эрнестина по-хозяйки обводит рукой зал, словно показывая гостье её место. Свет люстр блеснул на жемчуге, обвивавшем её шею. И на мгновение Гермионе показалось, что этот жемчуг был удавкой, которую она носит добровольно.       — Вы даже не знаете, что из себя представляет Аврора и это мероприятие, — продолжила Эрнестина, и её голос окреп, наполнился той самой фанатичной убеждённостью, которую Гермиона уже слышала в тосте Бернара. — Думаете, это просто праздник? Просто день рождения с шампанским и танцами? — Она сделала крошечный шаг ближе. Её духи с тяжёлыми нотками мускуса ударили Гермионе в нос, заставив её чуть отшатнуться. — Материнские служители считают Аврору и Отца превыше семьи и жизни. Вы понимаете, что значит — «превыше семьи»? Это значит, что, если Отец прикажет, муж отвернётся от жены. Мать отречётся от ребёнка. Сын убьёт отца. И это будет не предательство. Это будет служение Авроре.       Эрнестина резко замолчала. Её грудь тяжело вздымалась. Она говорила с жаром, с искренней, неподдельной верой, и это было страшнее любых угроз. В её глазах, мелькнуло что-то похожее на снисходительную, оскорбительную жалость.       Гермиона выдержала паузу. Дала ей повиснуть в воздухе, чтобы Эрнестина поняла: её слова не достигли цели. Они не напугали. Не сломили. Не заставили опустить глаза. А потом чуть склонила голову набок и спросила с отточенной вежливостью, которой когда-то доводила до белого каления министерских чиновников:       — Что вы хотите мне сказать? Простите, я, видимо, слишком глупа для ваших намёков. Говорите прямо. Без метафор.       Эрнестина презрительно усмехнулась и закатила глаза с таким видом, будто Гермиона только что сморозила величайшую чушь в истории всего волшебного мира.       — О, вы сами напросились, мисс Грейнджер, — процедила она сквозь зубы, и её губы искривились в улыбке, которая не сулила ничего хорошего. — Прямо? Без метафор? Что ж, извольте.       Эрнестина подняла свой бокал высоко над головой. Хрусталь сверкнул в свете люстр, поймав золотые блики. Она специально громко кашлянула, привлекая внимание. Звук разрезал тишину, повисшую после драки. Головы повернулись. Сначала ближайшие гости, которые стояли у бара и стали невольными свидетелями их перепалки. Потом дальние. А потом и большинство остальных. В одно мгновение почти весь зал обратился в их сторону. Десятки лиц и глаз смотрели с любопытством и предвкушением.       Гермиона почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Слишком много внимания. Сердце забилось где-то в горле. Она хотела отступить, но ноги будто приросли к мраморному полу. Не могла. Не смела. Потому что если она сейчас сделает шаг назад, если покажет страх — будет еще больше внимания. А ей наблюдение материнских служителей не требовалось.       Эрнестина тем временем наслаждалась моментом. Она дождалась, когда тишина станет почти абсолютной, когда даже оркестр сбился и затих. И только тогда громко и чётко заговорила так, чтобы слышали все.       — За Аврору! — Её голос разнёсся под сводами зала, как удар колокола. — За чистую кровь!       Она подняла бокал ещё выше. Пламя свечей отразилось в хрустале, разбросав по её лицу дрожащие золотые тени.       И почти весь зал ответил. Те, кто помоложе, поколебались, замерли в нерешительности. Но старшие гости, те, что стояли в первых рядах во время церемонии, те, чьи лица были изрезаны морщинами и чьи глаза горели фанатичным огнём, они подняли свои бокалы с той самой слепой, всепоглощающей верой, которую Гермиона уже видела сегодня. Их голоса слились в единый, гулкий хор, который ударил ей в уши, словно пощёчина:       — Смерть грязнокровкам.       Гермиона стояла, не смев пошевелиться. Чувствовала, как эти два слова впиваются в неё как сотни крошечных, раскалённых игл, прошивающих кожу насквозь, добирающихся до самого сердца.       Она убьёт Драко. Собственными руками. Даже если он уже мёртв. Она воскресит его, чтобы убить снова. Как он посмел привести её в место, где больше сотни человек, улыбаясь и поднимая хрустальные бокалы, желают смерти таким, как она? Где этот тост искреннее желание, произносимое с тем же чувством, с каким другие говорят «за здоровье»?       И другое — как Эрнестина узнала? Она не говорила ей. Никому здесь не говорила. Может, у этих фанатиков чистой крови есть какой-то нюх? Может, они чуют маглорржденных за милю, как хищники чуют раненую добычу? Может, неё на лбу написано невидимыми чернилами, которые проявляются только под светом люстр, когда поднимают тост за чистую кровь? Или, может, Даниэль как-то узнал и рассказал? Или сам Драко, когда просил приглашения для неё?       Ей стало до тошноты противно. От этих людей таких красивых, богатых и уверенных в своём праве судить волшебников. От этого зала, который только что казался праздничным, а теперь обнажил своё истинное лицо. Особенно от Эрнестины. Та смотрела на неё, пока подносила бокал к губам. В её холодных глазах не было ни капли сомнения. Только чистая ненависть и понимание, что она попала в самое сердце. Что её слова достигли цели. Что Грейнджер разбита, растоптана, уничтожена. И Эрнестине это нравилось.       Гермиона простояла так пять секунд. Может, десять. Может, целую вечность. Она не могла бы сказать точно, потому что время вдруг стало ощущаться по другому. Гости вокруг неё уже отворачивались, возвращаясь к своим разговорам и делам. Для них это был просто тост. Ничего особенного. Они произносили его сотни раз и произнесут ещё сотни. А она стояла, как, и не могла пошевелиться.       А потом сорвалась.       Резко, почти бегом, не глядя по сторонам, не проверяя, смотрит ли кто-то ей вслед. Каблуки застучали по мрамору. Она направилась к выходу. Ей нужно было немедленно уйти. Прямо сейчас. Пока не сделала то, о чём будет жалеть. Не вцепилась в волосы Боннар.       Гермиона вылетела из зала и, не оглядываясь, направилась вглубь коридора. Шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, пока ноги сами не привели её к первому попавшемуся дивану. Старый, обтянутый тёмно-бордовым бархатом, с протёртыми подлокотниками и высокой резной спинкой. Он стоял в небольшой нише, шагах в сорока от входа в эпицентр праздника, и здесь, в этом полумраке, было тихо. Почти тихо.       Она опустилась на бархат, чувствуя, как дрожат колени, и закрыла лицо руками. Из зала доносился приглушённый звон бокалов, обрывки смеха, торжественная музыка, которая иногда звучала почти как военный марш. Она старалась не вслушиваться, но до ушей всё равно долетали слова песен: «преданность», «честь», «священность». Они просачивались сквозь толстые стены и её ладони, прижатые к ушам. Они были повсюду. Как и сама Аврора.       Рядом с диваном, на столике с витой ножкой, стояли небольшие часы. Она машинально перевела на них взгляд. Половина первого. Блейза не было больше часа. Целый час. Шестьдесят минут, каждая из которых тянулась, как резина, и каждая была наполнена страхом.       Что ей делать, если он не вернётся? Идти домой одной, через точку аппарации, бросив всё? А если она уйдёт, а он будет до утра искать её по поместью? А если он не может вернуться? А если Тео всё-таки заманил его в ловушку? Она же с самого начала подозревала, она же чувствовала, что это ловушка.       Голова раскалывалась от этих предположений. Они крутились в ней, как заезженная пластинка, перескакивая с одного ужаса на другой, и каждый новый виток был страшнее предыдущего. Она потёрла виски, но это не помогло.       Слава Мерлину, что никто не видел, как она выходила из зала. Она выскользнула в тот момент, когда гости как раз отворачивались от Эрнестины, когда музыканты снова брались за инструменты, когда Сыны у дальней колонны всё ещё разбирались с последствиями драки. Никто не обернулся. Никто не заметил. Потому что расстроенная девушка с побелевшим лицом и дрожащими губами, пробирающаяся к выходу, точно вызвала бы вопросы. А вопросы ей сейчас были не нужны. Ей нужно было просто дышать. Просто сидеть здесь, на этом старом диване, и надеяться, что Блейз вернётся. Что Драко жив.       Шаги.       Сначала она не поняла, что это за звук. Слишком глубоко ушла в свои мысли, слишком плотно закуталась в кокон из страха и тревоги. Но отчетливый звук повторился, и она узнала его. Шаги. Кто-то вышел из зала. Тяжёлая дверь открылась с протяжным скрипом, который эхом прокатился по пустому коридору. На короткое мгновение наружу вырвалась приглушённая волна музыки, звона бокалов и голосов. А потом дверь плотно закрылась, отрезая праздник обратно.       Шаги зазвучали громче. Они приближались. И они направлялись не в туалет.       Гермиона тихо выругалась сквозь зубы. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова подпрыгнуло к горлу и забилось там, как пойманная птица. Только не сейчас. Только не Эрнестина, которая, возможно, решила проверить, куда подевалась её жертва. Только не Даниэль, который мог вернуться и не найти её у бара. Только не какой-нибудь случайный Сын, решивший прогуляться по коридору и наткнувшийся на бледную, дрожащую девушку на старом диване. Она уже представила, как он с подозрением смотрит на неё, как задаёт вопросы, на которые у неё нет ответов. Как вызывает охрану. Как всё рушится.       Она начала бесшумно подниматься, опираясь ладонями о бархатные подушки. В голове уже сложился план: скользнуть дальше по коридору, за ближайший поворот, или, если не успеет, спрятаться в ближайший к ней туалет. Он был в нескольких шагах, она заметила дверь, когда садилась на диван. У неё было две, может, три секунды. Она успеет. Должна успеть.       Но человек завернул к ней раньше, чем она успела подняться на ноги.       Длинная, размытая в полумраке коридора тень упала на диван. Упала на её руки, всё ещё сжимавшие подлокотник, на её колени, на подол рубинового платья. Она вскинула голову резко, рывком, уже готовая к холодной улыбке Эрнестины, к изучающему взгляду Даниэля, к лицу незнакомого Сына. Пальцы уже нащупали палочку в потайном кармане платья, сжали древко, готовые выхватить её в любую секунду. Она посмотрела вверх. И встретилась взглядом с Блейзом.       Она замерла. Просто замерла, не в силах ни выдохнуть, ни отвести глаз, ни поверить. Палочка в кармане дрогнула и выскользнула из пальцев. Забини стоял прямо перед ней. Его галстук немного съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, открывая ямочку между ключицами. Он смотрел на неё с таким неприкрытым облегчением, что у неё перехватило дыхание. Его глаза обшарили её лицо, плечи, руки, проверяя, цела ли она, не ранена ли, не случилось ли чего, пока его не было. И в этом взгляде было столько тревоги, столько искренней, неподдельной заботы, что она вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок.       — Вот ты где, — выдохнул он. Голос прозвучал хрипло, будто он бежал через всё поместье, обыскивая коридор за коридором. Он упёрся руками в колени, переводя дыхание, а потом снова поднял на неё глаза. — Я обыскал весь зал. Ты в порядке? Что с лицом? Ты белая как мел. Почему ты здесь? Что случилось? — Он нахмурился, заметив её дрожащие губы и покрасневшие глаза.       Она подняла на него уставший взгляд и выдохнула. Не сказала, а именно выдохнула, будто этот выдох копился в ней весь вечер:       — Я просто слишком устала от этого вечера.       Он внимательно вгляделся в нее. В его глазах читалось всё сразу: тревога, понимание и что-то похожее на нежность. Потом перевёл взгляд на каминные часы. Половина первого. Он коротко кивнул.       — Ну раз хочешь домой, пошли. — Он чуть усмехнулся, и в его голосе прорезалась знакомая лёгкость, которую она уже боялась не услышать никогда. — Я уложил спать Драко. Теперь твоя очередь.       Она встала с дивана. Сделала шаг к нему. Блейз мягко приобнял её за плечи, притягивая к себе. От этого простого, человеческого жеста у неё вдруг защипало в глазах. Она заморгала, прогоняя непрошеные слёзы, и они вместе направились по коридору к выходу из поместья. Уже скоро будут кованые ворота, аллея, точка аппарации. И свобода. И дом. И…       — Как Драко? — спросила она, и слова полились сами собой, быстрые, сбивчивые, как будто плотину прорвало. — Что с ним было? Нотт не обманул? Это правда было отравление? Кто его отравил? Почему так долго? Ты ушёл больше часа назад, я чуть с ума не сошла! Я была там одна, в этом зале, среди всех этих... — она запнулась, подбирая слово, но не нашла ничего цензурного, — ...и не знала, вернёшься ли ты вообще! А потом Эрнестина устроила чистокровный тост. Я думала, что меня стошнит прямо там, у бара, и...       Она говорила и говорила. Каждое слово было пропитано пережитым страхом. Каждый вопрос тянул за собой следующий. Она не могла остановиться, потому что слишком долго молчала. Слишком много всего держала в себе. Слишком сильно боялась. А теперь, когда он был рядом, живой и тёплый, и его рука лежала на её плече, — теперь ей нужно было выговориться. Иначе она просто лопнула бы.       — Ну вот, значит… — начал Блейз. Его голос зазвучал устало, но в нём слышалось облегчение, которое приходит, когда самое страшное уже позади и можно наконец выдохнуть. Он говорил, пока они шли по коридору, пока миновали последние двери, пока выбирались из лабиринта восточного крыла. Рассказывал всё, от самого начала до конца, без прикрас и шуток. Так рассказывают только тем, кто имеет право знать.       Они вышли из поместья через главный вход. Прохладный ночной воздух ударил в лицо. Блейз на секунду отвлёкся, взмахнул палочкой, и на их плечи опустились согревающие чары. Невесомое тепло, от которого Гермиона невольно выдохнула с облегчением. Они двинулись по аллее к кованым воротам.       — Потом мы оказываемся в гостиной Мэнора, — продолжал Блейз. Его голос дрогнул. — А у Драко из-за перемещения через камин... — он запнулся, потёр переносицу, — ...надорвались все раны. Все до единой. Тео сделал десятки надрезов, которые даже не успели затянуться, а от каминной вспышки их разорвало снова. Я столько крови одного человека в жизни не видел, Грейнджер. Она была повсюду. На полу, на моих руках, на его одежде, на моей одежде. Я пытался зажать раны, но их было слишком много. Кровь всё текла и текла, и не останавливалась, и я думал... я всерьёз думал, что он умрёт прямо там у меня на руках.       Он замолчал на секунду, и в этой тишине Гермиона услышала, как шумит ветер в кронах деревьев. Она не перебивала. Просто шла рядом и ждала.       — Но Реми успел, — сказал Блейз с такой благодарностью, какой она раньше от него не слышала. — принёс зелья. Стабилизирующие, крововосполняющие, ещё какие-то. Я не запоминал названия, просто вливал в него одно за другим. Он выпил будто бы целую дюжину, и кровотечение остановилось. В итоге он заснул, или потерял сознание, я до конца не понял. Но Реми сказал, что это нормально, что организм восстанавливается. Я уложил его в постель в спальне, накрыл простыней, оставил эльфа следить за ним и сразу обратно. Вот и всё.       Они приблизились к кованым воротам. Те были широко открыты, будто само поместье хотело, чтобы они поскорее ушли. Рядом с воротами, на двух старых уличных стульях с выцветшей обивкой, сидели двое Сынов. Между ними, прямо на земле, стояла уже наполовину пустая бутылка огневиски. Они что-то пьяно обсуждали по-французски, размахивая руками. Один из них, тот, что помоложе, громко рассмеялся, запрокинув голову. На Блейза и Гермиону они даже не взглянули. Им было не до гостей. Их дозор, кажется, давно превратилась в пьянку, и это было лучшее, что могло с ними случиться.       — А у тебя что было? — невинно спросил Блейз, как только они вышли за ворота.       Она длинно выдохнула.       — Забини... — начала она и запнулась. Голос прозвучал тихо и устало. — давай завтра, пожалуйста. Не уверена, что смогу сейчас всё нормально рассказать. Я слишком много переживала по поводу тебя и Малфоя и совсем вымоталась.       Она ожидала вопросов. Ожидала, что он нахмурится и начнёт допытываться. Он ведь тоже волновался и имел право знать, что там произошло, пока он спасал Драко. Но Блейз просто кивнул. Не было нажима и лишних слов.       — Хорошо, Гермиона. Когда посчитаешь нужным.       Её губы дрогнули в слабой улыбке. Он назвал её по имени. Впервые за всё время. Не «Грейнджер», не «мисс Грейнджер», не какая-нибудь шутливая вариация. Просто «Гермиона». И в этом было что-то тёплое. Что-то, от чего тело чуть расслабилось. Он не давил. Не требовал. Не лез с вопросами, которых и так было слишком много этим вечером. Он просто принял её усталость и молчание.       Они пошли дальше. Гравий хрустел под ногами. Ветер шумел в кронах старых деревьев. Где-то за спиной всё ещё гремела музыка и звенели бокалы. Но здесь, на аллее, было тихо. Только их шаги и дыхание. Только это спокойное, уютное молчание, которое не требовало ничего и давало всё. Блейз не убирал руку с её плеча. Она и не просила убрать.       Они дошли до точки аппарации. Блейз повернулся к ней, и в свете луны его лицо казалось уставшим, но спокойным. Он протянул ей руку. Она взяла. Мир привычно сжался, вывернулся наизнанку и через мгновение расправился у ворот поместья Малфоев.       — Я могу зайти к нему? — спросила Гермиона, как только они зашагали по аллее к Мэнору. В некоторых окнах дома горел приглушённый свет. Поместье выглядел таким мирным и уютным после всего, что она увидела, что у неё на мгновение перехватило дыхание. — Хочу посмотреть, как там он.       — Конечно, — отозвался Блейз. Он чуть замедлил шаг и покосился на неё с той самой, знакомой усмешкой, которая весь вечер пряталась где-то глубоко, а теперь наконец выбралась наружу. — Единственное, я думаю, он спит. И вряд ли оценит твой визит по достоинству. Но глянуть можешь.       Он помолчал. В его глазах мелькнул тот самый опасный огонёк, который Гермиона уже успела изучить за эти дни.       — Хочешь посмотреть на его израненное тело? — спросил Блейз. Его интонация была такой странной и многозначительной, что даже сквозь навалившуюся на плечи усталость Гермиона не выдержала и улыбнулась, а потом тихо усмехнулась и покачала головой.       — Ты неисправим.       — Это мой дар и моё проклятие.       Они дошли до Мэнора в считанные минуты. Тяжёлая входная дверь открылась бесшумно, пропуская их в тёплый, пахнущий деревом и лавандой холл. Реми, сияющий от осознания выполненного долга, возник перед ними почти мгновенно и, не дожидаясь вопросов, повёл их в спальню Драко. Ступени мягко поскрипывали под ногами. Свечи в коридоре были приглушены до полумрака.       Гермиона замерла в дверях, но лишь на секунду. Блейз мягко коснулся её локтя и кивнул в сторону кровати. Мол, иди, не бойся. Они подошли почти бесшумно. Забини остановился у изножья, сложив руки на груди, и замер там, как часовой. А Гермиона обошла кровать и встала у изголовья, глядя на Драко сверху вниз.       Драко спал на спине, укрытый белой простынёй до пояса. Ткань сползла, открывая взгляду его обнажённый рельефный, с чётко очерченными линиями мышц торс. В лунном свете он казался высеченным из белого мрамора. По всей груди, плечам и предплечьям тянулись десятки тонких, тёмных надрезов. Раны больше не кровоточили, но выглядели как трещины на фарфоре. Страшные и прекрасные одновременно.       — Почему раны не обработаны бадьяном? — тихо спросила она, не отрывая глаз от сети шрамов.       — Во Франции экстракт бадьяна так просто не купишь, — отозвался Блейз. — Завтра пойду на чёрный рынок за ним. Здесь, в Париже, есть пара мест, где не задают лишних вопросов. Но сегодня пришлось обойтись тем, что было.       Гермиона не стала спрашивать почему. Не стала уточнять, что за чёрный рынок. Она просто записала этот вопрос среди десятков других, которые уже теснились в её голове, ожидая завтрашнего дня.       Она протянула руку и аккуратно, едва касаясь, отвела прядь волос с его лица. Они небрежно упали на лоб, пока его укладывали, и теперь лежали поперёк брови, почти закрывая глаз. Она осторожно поправила их, боясь разбудить. И только когда за спиной раздалась тихая, многозначительная усмешка Блейза, поняла, что сделала.       Щёки вспыхнули. Она отдёрнула руку, как от огня, и выпрямилась, не оборачиваясь на Забини.       — Доброй ночи, Блейз, — быстро произнесла она, словно скороговорку, и поспешно направилась к двери, чувствуя спиной его ухмылку.       Она слишком устала, чтобы анализировать. Слишком вымоталась, чтобы понимать, что делает. Завтра. Всё завтра. И разговор с Драко, и бадьян, и чёрный рынок, и ответы на вопросы, которые она пока боялась задавать вслух. А сегодня — спать. Просто спать. И знать, что он жив.