Часть 10.2

      Тяжёлые шаги раздавались в тишине пустого коридора. Где-то далеко, за поворотами и закрытыми дверями, ещё слышались отголоски музыки, обрывки смеха, приглушённый звон бокалов, но всё это казалось призрачным и чужим. Здесь же, в этом крыле дома, было темно и тихо. Лишь редкие магические светильники на стенах отбрасывали дрожащие тени на стены, и пахло воском и старой пылью. Бархатные портьеры свисали вдоль окон, словно немые стражи, хранившие чужие секреты.       Сердце Блейза колотилось так громко, что, казалось, его слышно в другом конце коридора. Он шёл быстро, почти бежал. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом.       Поворот. Её нет.       Кулаки сжались сами собой. Ногти впились в ладони до отрезвляющей боли. Он понятия не имел, куда идти. Пэнси не дала ему ни знака, ни намёка на направление. Только взгляд. Всего один взгляд, брошенный через весь зал. Безмолвный сигнал, который он понял мгновенно, как понимал её всегда. «Попробуй хотя бы найти меня». И он пытался. Но этот огромный, безобразно запутанный дом, полный Сынов Авроры, был лабиринтом, в котором он мог плутать до рассвета.       Ещё один поворот. Её нет.       Он раздражённо выдохнул. Воздух вышел сквозь зубы с тихим, почти шипящим звуком. Эти прятки начинали его злить. Полтора месяца он не видел смысла своей жизни. А теперь она была где-то рядом. В этом же доме. В этом же коридоре. И он не мог её найти. Хотелось то ли закричать, то ли разнести что-нибудь к чёртовой матери, то ли просто сесть на пол и закрыть лицо руками.       Он свернул за очередной угол и замер.       Небольшой холл. Высокое окно, выходящее в сад. Лунный свет заливал мраморный пол. И в этом свете, спиной к нему, оперевшись на подоконник, стояла она.       Пэнси.       Блейз замер на пороге, боясь пошевелиться. Воздух застрял в лёгких, сердце забилось с утроенной силой, где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она стояла так близко, что он мог разглядеть каждую деталь: как лунный свет падает на её обнажённые плечи, как струится бледно-голубая ткань платья, как мерно поднимается и опускается её грудная клетка. Она дышала глубоко и размеренно, будто пыталась успокоить сердце, которое, он был уверен, колотилось так же бешено, как и его собственное.       Он открыл рот, чтобы позвать её. И не смог издать ни звука. Язык прилип к нёбу, губы пересохли. Он просто стоял и смотрел на изгиб её спины, на короткие тёмные пряди, на дрожащие пальцы, которыми она отчаянно сжимала край подоконника. Она волновалась. Как и он. Может быть, даже сильнее.       А потом она медленно повернулась, будто почувствовала его присутствие. Их взгляды встретились, и время остановилось. Он увидел, как дрогнули её губы. Сначала неуверенно, будто она не могла решить: улыбнуться ей или заплакать. Как расширились зрачки, впуская в себя его отражение. Как пальцы, только что судорожно сжимавшие подоконник, безвольно опустились и повисли вдоль тела, будто все силы разом покинули её.       — Прости, что так долго, — выдохнул он.       Голос прозвучал хрипло и сдавленно, совсем не так, как он репетировал все эти бессонные ночи. Он хотел сказать другое. Что-то важное, что-то, что вертелось на языке уже полтора месяца. Что она — его жизнь, его воздух, его единственная причина не сдаваться. Что он считал дни, часы, минуты. Что он сто раз в день проверял маячок, молясь, чтобы точка на карте не погасла. Но слова застряли в горле. Вырвалось только это.       Она не ответила. Просто сорвалась с места.       Её каблуки простучали по мрамору. Звук эхом отозвался по коридору. Несколько шагов, отделявших их друг от друга, исчезли в одно мгновение. Она врезалась в него всем телом с такой силой, что он отступил на полшага, прежде чем удержался на ногах. Её холодные, чуть влажные ладони легли на его щёки. И она поцеловала его.       Это был не нежный или осторожный поцелуй. Не тот, которым обмениваются после долгой разлуки, пробуя друг друга заново. Это был жадный, глубокий, почти грубый поцелуй на грани отчаяния. Она вжималась в его губы так, будто только в этом прикосновении было спасение. Будто всё, что копилось в ней эти недели — страх, одиночество, бесконечные ночи, когда она лежала без сна, глядя в потолок и уговаривая себя не плакать, — всё это выплёскивалось сейчас и здесь, в этом тёмном коридоре, в этом единственном поцелуе.       Блейз ответил мгновенно. Его руки взлетели и крепко обхватили её талию, притягивая ближе, будто он хотел впечатать её в себя, сделать частью себя, чтобы она больше никогда не исчезла. Пальцы вжались в ткань платья, сминая нежный шёлк, но ему было плевать. Он чувствовал, как колотится её сердце. Или, может быть, это его собственное грохотало в ушах, заглушая всё вокруг. Её губы были тёплыми и настоящими. У него подкашивались ноги. Сердце разрывалось от невозможности вместить всё, что он сейчас чувствовал. Полтора месяца он жил с дырой в груди. А теперь она была здесь, и дыра исчезла, заполнилась до краёв, и он наконец-то мог дышать полной грудью.       Они оторвались друг от друга не сразу. Сначала поцелуй стал мягче, медленнее, будто оба поняли, что никто не исчезнет и стоит разомкнуть объятия. А потом, наконец, отстранились. Воздух между ними был горячим и влажным, дыхание — частым, сбивчивым. Никто не произносил ни слова. Они просто стояли, прижавшись лбами друг к другу, и пытались вспомнить, как дышать ровно.       Блейз поднял руку и нежно коснулся её лица. Кончики пальцев скользнули по виску, спустились к скуле, обвели линию челюсти. Он изучал её заново, как слепой, которому вернули зрение. Она похудела. Лицо заострилось, и под скулами залегли тени, которые не смогли скрыть даже чарами гламура. Под глазами — тёмные круги, едва заметные в лунном свете, но он видел их. Видел всё. В уголках глаз появились тонкие морщинки, которых не было раньше. Возможно следы бессонных ночей или слёз, пролитых в подушку, когда никто не видел. Её губы, всё ещё припухшие после поцелуя, чуть подрагивали, а в глазах стоял влажный блеск. Ещё не слёзы. Но где-то совсем рядом.       — С тобой всё хорошо? — выдохнул он. Голос надломился на последнем слове, будто оно царапало горло изнутри. Он всё ещё держал её лицо в ладонях, а большие пальцы медленно гладили скулы. — Что они с тобой делали?       Пэнси покачала головой. Короткие пряди качнулись, коснулись его пальцев, и она поймала его руку, прижала к своей щеке.       — Я в порядке. Правда. Со мной ничего не случилось.       Она смотрела ему прямо в глаза, не отводила взгляд. Но нижняя губа предательски дрогнула.       Он бережно провёл большим пальцем по её щеке, будто заново запоминал рельеф её лица. Глаза его сузились, вглядывались в каждую чёрточку. Он не верил до конца. Не мог поверить, пока не ощупал взглядом каждый миллиметр её кожи.       — Я так боялся, что больше тебя не увижу, — признался он. В голосе не было ни привычной усмешки, ни лёгкости. Только правда, которую он впервые произносил вслух.       Её пальцы, всё ещё лежавшие на его руке, чуть сжались. Она глубоко вдохнула и выдохнула, прежде чем ответить:       — Я тоже боялась. Но мы здесь.       Он притянул её к себе уже без поцелуя. Просто обнял, уткнувшись носом куда-то в висок, в волосы, пахнувшие чем-то родным и полузабытым. Она замерла на секунду, а потом подалась вперёд всем телом, и её пальцы вцепились в лацканы его пиджака. Не просто держались, а вжимались, комкали дорогую ткань, будто он мог раствориться в лунном свете, если она ослабит хватку.       — Мне нужно идти, — прошептала она куда-то в его плечо, не поднимая головы. — Сюда могут войти в любую минуту.       — Пусть входят, — ответил он, и его ладонь скользнула вверх по её спине, к лопаткам, прижимая ещё ближе. — Я ещё не надышался тобой.       Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Её ладони переместились на его грудь, упёрлись в ткань рубашки, будто она готова была в любой момент оттолкнуть его. Или, наоборот, притянуть обратно.       — Блейз, ты хоть понимаешь, где ты находишься? — в её глазах виднелся явный страх за него. — Это сейчас не просто мой дом. Здесь повсюду Сыны. Если они узнают...       — Плевать, — перебил он. Его пальцы на её талии сжались крепче. — Я полтора месяца не знал, увижу ли тебя снова. Полтора месяца просыпался и первым делом хватался за карту, чтобы проверить, горит ли твой маячок. Каждое утро, Пэнси, и каждую ночь.       Он взял её за руку и поднёс к лунному свету. Кольцо было на месте. Он одержимо осмотрел его: камень цел, оправа не повреждена, ни царапины. Она молча следила за его движениями. Её губы дрожали. А потом по щекам покатились беззвучные слёзы, которые она так долго держала в себе.       Заметив это, он отпустил её руку и снова взял её лицо в ладони. Большие пальцы прошлись по мокрым дорожкам, осторожно стирая влагу, будто она была сделана из тончайшего стекла.       — Я здесь, — произнёс он, заглядывая ей в глаза. — Я тебя вытащу. Слышишь? Мы что-нибудь придумаем.       — Если они тронут тебя... — её голос сорвался, и она зажмурилась, не в силах договорить. Ресницы слиплись от слёз. — Я не переживу. Я лучше останусь здесь навсегда, чем увижу, как ты...       Он прижал её к себе, не дав закончить. Она уткнулась лицом в его плечо, и её пальцы снова сжались на его пиджаке. На этот раз не просто крепко, а отчаянно, будто он уже исчезал, а она пыталась удержать его здесь.       — Расскажи мне, — попросил он тихо, почти в самые её волосы. Его ладонь медленно гладила её по спине, успокаивая. — Расскажи, что с вами происходило.       Она глубоко вздохнула. Пальцы на его груди чуть расслабились, но не разжались. И она заговорила сбивчивыми фразами, уткнувшись в его плечо и не поднимая глаз. Про отца: как он пытался сопротивляться, когда их забирали, и как ему повредили ногу проклятием. Про мать: ей дали какое-то зелье, и она стала тише, молчаливее, будто из неё вынули душу и оставили только тело. Про приставленного Сына, который ходит за ней тенью, но пока не трогает.       Блейз слушал молча. Только его пальцы на её спине сжимались всё крепче с каждым словом, притягивая её ещё ближе, будто он мог заслонить её от всего, что уже случилось.       — А ты? Они тебя трогали? — спросил он вновь, боясь, что в первый раз Пэнси соврала. Он чуть отстранился, но толко для того, чтобы заглянуть ей в лицо. Его ладонь скользнула с её спины на плечо, с плеча на шею, туда, где бился пульс.       — Нет, — она покачала головой, и её ладонь легла поверх его руки, останавливая тревожное движение его пальцев. — Они ждут, десятого июня. В этот день отец должен стать одним из них. Если он вступит в Сыны...       Она запнулась. Взгляд ушёл куда-то в сторону, в тёмный угол коридора, где дрожал на сквозняке огонёк магического светильника. Блейз ждал и не торопил.       — Если он вступит, — продолжила она наконец, и голос прозвучал приглушеннее, будто она повторяла слова, которые ей самой говорили сотни раз, но в которые она так и не смогла поверить до конца. — Нас обещают оставить в покое. Сказали, что будет больше свободы. Что мы с мамой сможем передвигаться по Франции без надзора. Что снимут контроль.       Она перевела взгляд обратно на него. В её глазах стояло что-то среднее между надеждой, в которую она запрещала себе верить, и горечью от того, что приходилось верить хотя бы в такое.       — Но я не уверена, что так будет, — добавила она тихо, и это слово повисло в воздухе между ними, как приговор.       — А если нет?       Она не ответила. Только поджала губы и вновь отвела взгляд в сторону, к окну, где за стеклом чернели ветви сада.       — Мы тебя вытащим, — пообещал Блейз. Его голос прозвучал твёрже, чем раньше, и он взял её за подбородок, заставляя снова посмотреть на него. — Драко, Грейнджер и я. У нас есть план.       — Гермиона Грейнджер, — произнесла Пэнси, и в её голосе мелькнуло что-то почти похожее на смех. Уголок её губ дрогнул. — Я же говорила, ещё когда меня не забрали, что нужно идти к ней, а вы с Драко отмахивались. И что теперь?       — Ты оказалась умнее нас. Как всегда, — он позволил себе слабую улыбку и убрал прядь волос с её лица.       — Она оказалась надёжной? Ей можно доверять? — Пэнси поймала его руку, переплела их пальцы.       — Драко ей доверяет, я тоже, — он сжал её ладонь в ответ. — Она с нами и пытается помочь. Этого достаточно.       Пэнси коротко кивнула. Спросила тише, уже без усмешки, и её пальцы сжались чуть крепче:       — Как Драко? Я видела его сегодня. Он держится, но с ним что-то не так.       — Он в порядке. Насколько может быть в порядке человек, который потерял всех и теперь ищет дракона в логове врага. — Блейз помедлил, провёл ладонью по её плечу, будто успокаивая не только её, но и себя. — Он держится. Но ты права. Это непросто.       — Пожалуйста, присматривай за ним, — попросила она и положила ладонь ему на грудь, туда, где сердце. — Он никогда не умел просить о помощи.       — Я знаю, — он накрыл её руку своей и чуть сжал. — Я стараюсь.       Движение.       Блейз заметил его краем глаза. Даже не само движение, а тень, отделившуюся от стены в дальнем конце коридора. Мозг ещё не успел обработать увиденное, не успел понять, кто это и откуда, а рука уже метнулась к внутреннему карману. Пальцы сомкнулись на древке и выхватили палочку. Он развернулся, вскинул руку, губы уже начали складываться в первые слоги заклятия. Ему было плевать, кто это. Он защищал её.       Но Пэнси оказалась быстрее.       Её ладонь метнулась к его запястью. Не схватила, а перехватила, как ловят падающую вазу. Пальцы сжались с силой, которую он никак не ожидал от неё, и резким движением она вырвала палочку из его руки. Блейз даже не успел осознать, что произошло, а она уже швырнула древко в сторону, где лунный свет обрывался и начиналась кромешная тьма коридора. Палочка покатилась по мрамору, подпрыгнула на стыке плит и исчезла, проглоченная тенями.       Блейз замер. Просто стоял и смотрел на свою пустую ладонь, всё ещё сжимавшую воздух, на неё, на то, как решительно и безжалостно она это сделала.       — Какого чёрта, Пэнси?!       Голос сорвался на крик раньше, чем он успел себя остановить. Он крепко схватил её за плечи и встряхнул. Всего один раз. Она мотнула головой, короткие пряди хлестнули по щекам, но она не отшатнулась. Даже не поморщилась.       Она попыталась что-то сказать. Её губы приоткрылись, но он уже не слушал. Рванулся вперёд, пытаясь обойти её, заслонить собой, встать между ней и тем, кто приближался из темноты, но она не сдвинулась с места. Её ладони легли на его грудь. Она давила не сильно. Но достаточно, чтобы он замер. Достаточно, чтобы он понял: она не отступит.       — Отойди! — рявкнул он, и его пальцы сомкнулись на её запястьях.— Я не собираюсь прятаться за твоей спиной! Ты слышишь меня, Пэнси? Пусти!       Она не отвечала. Ни слова, ни звука. Только вжималась в него всем телом, заслоняя собой коридор и опасность. Её ладони вдавились в его грудь, а пальцы на лацканах пиджака сжались так, что побелели костяшки. Будто она держалась не за ткань, а за саму реальность, в которой он ещё жив и стоит рядом.       Человек в коридоре остановился в нескольких футах от них. Светло-русые волосы, зачёсанные назад, открытый лоб, спокойное лицо. Ему можно было дать не больше тридцати, но не возраст пугал Блейза. Пугало то, как он стоял. Не нападал, не кричал, не выкрикивал угроз. Просто стоял, направив палочку на Блейза, и ждал. Его глаза медленно переводились с Пэнси на Блейза, с Блейза на Пэнси. Он не спешил. Он изучал их.       — Опусти палочку, — процедил Блейз сквозь зубы. Он разжал пальцы, выпуская запястья Пэнси, и показал пустые руки. — Я не вооружён.       Незнакомец даже не моргнул. Его палочка осталась направленной Блейзу в грудь.       И тогда заговорила Пэнси. Её голос прозвучал не так, как она говорила с Блейзом минуту назад, а твёрже и собраннее. Так говорят с теми, от кого зависит твоя жизнь. Она выпрямилась, развернулась к незнакомцу лицом, но продолжала стоять между ними, словно живым барьером.       — Ты знаешь, кто он, — сказала она, и Блейз заметил, как выпрямилась её спина, как застыли плечи, будто она держала на них невидимый груз. — Мы просто говорили. Ничего больше.       Она бесшумно перевела дыхание, но подбородок не опустила. Страх был где-то глубоко внутри, но она не позволила ему прорваться наружу.       — Я знаю, что нам нельзя было встречаться, — голос у неё был почти безэмоциональный, но пальцы чуть подрагивали. — Хочешь, обыщи меня. Он ничего мне не передавал. Палочки нет ни у него, ни у меня. Опусти свою, пожалуйста.       Тот молчал и даже не двигался. Его лицо оставалось непроницаемым. Пэнси выдержала паузу, а потом заговорила снова так, что каждое слово прозвучало отчётливее предыдущего:       — Я никогда ни о чём тебя не просила. Ни разу за всё это время, — она на секунду прикрыла глаза, собираясь с духом, и закончила почти шёпотом: — Не рассказывай о нём. Ты же понимаешь, что с ним сделают. А я этого не переживу.       Блейз стоял за её спиной и не мог выдавить ни звука. Гнев, только что душивший его, медленно отступал, а на его место приходило изумление, смешанное с чем-то, чему он пока не мог подобрать названия. Он знал Пэнси много лет. Знал её колкой, знал нежной, знал уставшей и знал счастливой. Но такой он её не видел никогда. Она не пряталась, не умоляла, не опускала глаз. Она стояла перед Сыном Авроры с прямой спиной и говорила так, будто имела право требовать. И он, Блейз, всегда находивший нужные слова для любого случая, сейчас просто молчал. Потому что всё, что он мог сказать, было бы лишним. Потому что это был её бой. И она вела его сама.       Незнакомец смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Блейза. И снова на Пэнси. На её дрожащие губы и влажные дорожки на щеках.       Медленно, словно преодолевая сопротивление воды, он опустил палочку. Не убрал совсем, а просто отвёл в сторону. Его лицо не изменилось, но в глазах, где-то глубоко, мелькнуло что-то тяжёлое.       — Ты хоть понимаешь, чем рискуешь? — произнёс он наконец. Голос звучал ровно, но в нём слышалось что-то похожее на разочарование. — Ты подставляешь не только себя. Ты подставляешь меня. И его.       Он снова оценивающий перевёл взгляд на Блейза.       Блейз не выдержал:       — А кто ты такой, чтобы её отчитывать? — громкие слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Он дёрнулся вперёд, но в ту же секунду в него прилетело Силенцио. Рот открылся, но из горла не вырвалось ни звука.       Пэнси вздрогнула. Её лицо на мгновение исказилось страхом за Блейза, но уже в следующий миг она взяла себя в руки.       — Ланс, — проговорила она, стараясь удержать голос ровным, хотя он всё равно дрожал где-то в самой глубине, — пожалуйста. Так нельзя.       — Я не желаю слушать, что скажет твой любовник.       — Его зовут Блейз Забини, — отчеканила она. — И он не просто «любовник». Он мой жених. Так что потрудись называть его по имени.       Блейз стоял, сжимая и разжимая кулаки, переводя взгляд с одного на другого и не понимая, какого чёрта вообще происходит. Эти двое точно знали друг друга. И явно не первый день.       Пэнси, видимо, прочитала его замешательство. Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза:       — Это Ланс Дюваль, — произнесла она, и её голос смягчился ровно на полтона. — Тот самый Сын Авроры, которого ко мне приставили.       Ланс скрестил руки на груди. Его лицо оставалось без эмоциональным, но палочка по-прежнему смотрела в пол.       — Я сниму Силенцио, — обратился он к Блейзу. — только при условии, что ты будешь говорить тихо. Без резких движений. Без криков. Ты понял?       Блейз встретил его взгляд. Потом опустил глаза на Пэнси. Он медленно выдохнул через нос и кивнул.       Ланс взмахнул палочкой и заклятие соскользнуло с горла Блейза, будто чужая рука наконец разжала пальцы.       Блейз судорожно втянул воздух. Грудь вздымалась и опадала, он прижал ладонь к горлу, растирая кожу, словно хотел убедиться, что она снова принадлежит ему. Несколько секунд он просто глубоко дышал, а потом поднял глаза на Ланса. Тот стоял всё так же: прямой, невозмутимый, точно высеченный из камня. Палочка в опущенной руке больше не угрожала, но и не исчезла. Он и не собирался расслабляться . Просто наблюдал.       Пэнси по-прежнему стояла между ними, развернувшись лицом к Лансу и спиной к Блейзу. Плечи были расправлены, подбородок вздёрнут. Она не собиралась отходить от него ни на шаг, ведь знала, что стоит ей убрать ладонь, и он сорвётся. А она не могла этого допустить.       Блейз перевёл взгляд с одного на другого. Как они стояли. Как она не боялась смотреть на Ланса. Как он смотрел на неё. Без тепла, без злости, но с чем-то тяжёлым, что невозможно было назвать равнодушием. Блейз всё понял без слов. Эти двое провели вместе полтора месяца. И что-то за это время между ними возникло. Не дружба. Не симпатия. Но что-то, заставившее Ланса опустить палочку.       Блейз ничего не сказал. Просто взял Пэнси за руку и переплёл их пальцы. Она вздрогнула от неожиданности, а потом крепко сжала его ладонь в ответ. Так, будто это прикосновение было единственным, что удерживало её на ногах.       Ланс опустил взгляд на их сцепленные руки. Не выразил ни презрения, ни сочувствия. Просто отметил факт. А потом перевёл взгляд на свои простые наручные часы, явно купленные где-то в магловском квартале, а не зачарованные у артефактора.       — Быстро прощайтесь, — произнёс он. Голос прозвучал деловито, но без прежней стали. — Я увожу её обратно. Ты придёшь через пару минут и зайдёшь через другой вход. Никто не должен заметить, что мы отсутствовали одновременно.       Сказав это, Ланс не отступил, не отвёл глаз, даже не сделал вид, что даёт им уединение. Просто стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и неумолимо ждал. Его присутствие давило на плечи, как чужая ладонь, и Блейз кожей чувствовал, как утекают секунды, которые он хотел бы растянуть в часы.       Пэнси повернулась к Блейзу и встретилась с ним взглядом. Её глаза снова блестели, но она не позволяла себе заплакать. Она подняла свободную руку и коснулась щеки Блейза, провела пальцами по скуле, запоминая. Её губы дрогнули, но голос прозвучал почти спокойно:       — Ты слышал его. У нас мало времени.       Пэнси смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде было всё: боль, нежность, страх. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла себе отводить взгляд или моргать. Будто пыталась запомнить каждую тень его лица.       — Я не знаю, увидимся ли мы снова, — прошептала она. Голос прозвучал тихо, но на последнем слове надломился, выдавая то, что она так старалась скрыть. Пальцы, сжимавшие лацканы его пиджака, дрожали, хотя было видно, что она хотела это остановить. — Если это всё, что у нас есть... если это наш последний разговор... я хочу, чтобы ты знал.       Она набрала в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, и выдохнула, прежде чем заговорить снова:       — Я люблю тебя. Что ты — лучшее, что было в моей жизни. И я благодарна тебе за каждую минуту. За тот день, когда ты впервые подошёл ко мне в гостиной Слизерина и сказал, что у меня криво завязан галстук. За то, как ты смеялся надо мной, а потом и вместе со мной. За всё.       Он смотрел на неё. На мокрые ресницы, слипшиеся от слёз. На дрожащие губы, которые только что целовали его с такой отчаянной нежностью. На пальцы, вцепившиеся в его пиджак так, будто она могла удержать само время, остановить его, не дать этой минуте закончиться. В груди что-то сжалось, разжалось, снова сжалось, и он понял, что это сердце, которое он полтора месяца носил в себе мёртвым, снова начало биться. Только для неё.       — Я тоже тебя люблю, — он не стал прятаться за привычной усмешкой. Просто сказал, и каждое слово было правдой. — С первого дня. С первой минуты. Я даже не понял это сразу, но теперь знаю точно.       Он поднял руку и коснулся её щеки. Провёл большим пальцем по скуле, стирая очередную слезинку, которая сорвалась с ресниц и побежала вниз.       — Спасибо тебе, — добавил он тихо, почти шёпотом. — За то, что была. Что есть. Что будешь. — Его ладонь скользнула с её щеки на затылок, пальцы зарылись в короткие пряди, притягивая ближе. — За то, что ты — это ты. И никто другой.       Она почти беззвучно всхлипнула и прижалась губами к его губам. На этот раз в поцелуе не было отчаяния. Только нежность. Только обещание. Только огромная любовь, не вмещающаяся в груди, переливающаяся через край. Он ответил так, будто этот поцелуй был единственным, что останется, когда всё остальное исчезнет. Единственным, что будет греть его в холодные ночи. Единственным, ради чего стоило жить.       — Надо идти, — слова Ланса упали между ними, как лезвие, разрубая то, что ещё секунду назад казалось нерушимым.       Она отстранилась не сразу. Сначала замерла, прижавшись лбом к его лбу, и её тёплое дыхание смешивалось с его дыханием. Он чувствовал, как дрожат её пальцы на его груди, как она борется с собой, как пытается запомнить этот момент, чтобы унести с собой, спрятать где-то глубоко внутри и доставать в самые тёмные часы, когда не останется ничего другого.       А потом она неохотно отпустила его, как отпускают что-то невыносимо дорогое, что нельзя удержать. Провела ладонями по своим щекам, стирая влажные дорожки. Поправила платье. Расправила складки на бёдрах. Каждое движение было сделано через силу, и Блейз смотрел, как на её лицо возвращается маска, с которой она простояла весь вечер в дверях зала. Безупречная. Холодная. Почти надменная.       Ланс посторонился, пропуская её в тёмный проём. Она шагнула туда, не оглядываясь, но на пороге всего на секунду остановилась, и её пальцы сжались в кулак. Блейз знал, что если бы не Ланс, если бы не время, если бы не всё то, что стояло между ними, она бы обернулась. Но она не могла. И он не мог её окликнуть. Они оба понимали это без слов.       Её силуэт растворился в темноте коридора. Шаги стихли. Только родной запах ещё витал в воздухе, но и он пропадал с каждой секундой. Блейз прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и начал считать.       Раз. Два. Три.       На десяти он наконец выдохнул, будто всё это время держал воздух в лёгких, боясь спугнуть тишину. На двадцати понял, что всё ещё чувствует фантомное тепло на губах, на груди, на пальцах, которыми она сжимала его ладони. На пятидесяти перестал сжимать кулаки и заметил, что на ладонях остались глубокие следы от ногтей. На сотом оттолкнулся от стены, нашел палочку и поднял её с пола. Он сжал древко и пошёл к другому входу в зал. Там, за дверями, ждали огни, музыка и опасность. Но где-то в груди, там, где ещё час назад была дыра, теперь теплился маленький, дрожащий огонёк. Она жива. Она ждёт. И он вернётся за ней, чего бы это ни стоило.

***

      Даниэль и его спутница приближались к ним сквозь толпу, и Гермиона поймала себя на том, что пальцы сами крутят кольцо на безымянном. Она заставила себя опустить руку. Но в том, как они двигались, было что-то, от чего хотелось проверить, на месте ли палочка.       Гуфье выглядел так, будто весь этот вечер был создан лично для него. Чёрный костюм, серебряный галстук. Никаких украшений, никаких фамильных гербов, только холодная простота человека, которому не нужно ничего доказывать. Он улыбался, но улыбка не трогала глаз. Так улыбаются людям, чью судьбу уже решили, но пока не сообщили.       Рядом с ним, чуть касаясь его локтя, шла девушка. Платье цвета слоновой кости облегало фигуру, как вода, и при каждом шаге жемчуг на её шее ловил свет люстр. Грязно-блондинистые волосы были уложены в сложную причёску, открывающую длинную шею и острые скулы. Красивая. Но её красота была неприятной. Она окинула Гермиону быстрым, цепким взглядом и, кажется, пришла к какому-то выводу. Судя по тому, как дрогнул уголок её губ, вывод этот не льстил ни рубиновому платью, ни его хозяйке.       — Малфой, — поприветствовал Даниэль, останавливаясь в паре шагов. — Давно не виделись. А я уж начал думать, что ты решил обойти праздник стороной.       — Гуфье, — холодно ответил Драко. Он поправил запонку на манжете, но пальцы на секунду замерли, прежде чем отпустить серебро. — Как видишь, нет.       — И я этому искренне рад. — Даниэль перевёл взгляд на Гермиону, и она почувствовала, как он быстро скользнул по ней, прежде чем задержаться на лице. — Мисс Грейнджер. Вы сегодня ослепительны. Драко всегда имел сомнительный вкус на друзей, но вы, определённо, исключение.       — Благодарю, — она выдержала его взгляд.        Спутница Даниэля шагнула вперёд, и Гермиона почувствовала, как воздух между ними уплотнился. Девушка не спешила. Сначала её взгляд остановился на рубиновом кольце, потом поднялся к лицу, потом снова опустился к вырезу платья, к линии плеч, к тому, как лежала ткань на бёдрах.       — Эрнестина Боннар, — представилась она и протянула руку, которую Гермиона с осторожностью пожала. — Я видела, как вы танцевали. Должно быть, вы долго готовились. Или мистер Малфой оказался терпеливым наставником?       Гермиона чуть склонила голову к плечу и позволила вежливой улыбке задержаться на губах ровно настолько, насколько требовали приличия. Она чувствовала неприязнь в каждом слове Эрнестины, как чувствуют сквозняк в тёплой комнате. Почти незаметно, но кожа всё равно покрывается мурашками.       — И то, и другое. Но это же просто танец. Главное, с кем танцуешь.       — О, не скромничайте. — Эрнестина сделала крошечный шаг ближе. — Я смотрела на вас и думала: каково это — быть невестой последнего из Малфоев? Все эти взгляды, шёпот за спиной... Вы, должно быть, чувствуете себя как на сцене.       — Я привыкла к вниманию. Но здесь, во Франции, его куда меньше, чем я ожидала. Возможно, французская публика более сдержанна.       — О, здесь люди просто умеют ждать. — Улыбка Эрнестины истончилась до едва заметной линии, а во взгляде появилось что-то, от чего у Гермионы неприятно заныло в груди. — Мы не бросаемся с распростёртыми объятиями к незнакомцам. Мы присматриваемся и оцениваем. А потом делаем выводы.       — И какие же выводы вы сделали?       — Пока никаких. — Боннар не постеснялась сделать паузу. — Я всё ещё присматриваюсь.       Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде не было ни тепла, ни притворной любезности. Только холод. Гермиона видела, как Эрнестина чуть прищурилась, будто прицелилась, и поняла: эта девушка не из тех, кто проигрывает в словесных дуэлях. И сдаваться она не собиралась.        Даниэль, с лёгким интересом следивший за женским диалогом, наконец перевёл взгляд на Драко. Он не вмешивался. Очевидно, находил забавным наблюдать, как две женщины прощупывают друг друга. Но теперь, когда пауза затянулась, а часы уже отчитывали последние минуты до одиннадцати, он, кажется, решил, что надо переводить тему.       — А где же ваш друг? Забини, кажется?       — Отошёл ненадолго, — ровно ответил Драко. — Скоро вернётся.       — Надеюсь. Без него вечер был бы куда более пресным.       И словно по волшебству, Блейз возник будто из воздуха. Запыхавшийся, но с улыбкой, которая была чуть шире, чем того требовал этикет. Гермиона встретилась с ним взглядом, и он ответил ей едва заметным кивком. Она поняла без слов: всё получилось. Пэнси жива, они говорили. Подробности будут позже.       — Пропустил что-то интересное? — поинтересовался Забини, встраиваясь в их маленький полукруг.       — Мисс Грейнджер рассказывала о своих талантах, — Эрнестина перевела взгляд на прибывшего гостя. — Оказывается, она прекрасная танцовщица.       — О, я знаю об этом. — Блейз усмехнулся. — Лично её обучал.       — Вы? — бровь Эрнестины приподнялась. — А как же мистер Малфой?        Она переводила настойчивый взгляд с Блейза на Драко и обратно, будто прикидывая, кто из них соврал.       — Мы оба, — сухо уточнил Драко, и по его тону стало ясно: развивать эту тему он считает бессмысленным.        Блейз обвёл собравшихся взглядом, и Гермиона заметила, как в его глазах загорается тот самый опасный огонёк, который не означал ничего хорошего ни в Хогвартсе, ни после выпуска. Она мысленно взмолилась: только не сейчас и не здесь.       — Знаете, что мне особенно нравится в этом вечере? — произнёс он, и Гермиона внутренне сжалась. — Здесь так уютно, что даже хочется вступить в какую-нибудь тайную организацию. Никто не подскажет, где тут принимают заявления?       Тишина повисла такая, что Гермиона услышала, как шепчется соседняя компания волшебников. Она задержала дыхание, в ожидании реакции остальных. Драко же даже не изменился в лице, но взгляд, который он бросил на Блейза, был красноречивее любого высказывания. Так смотрят не на друга, а на того, кто только что сунул голову в пасть дракону, и теперь ты должен эту голову спасать.       Даниэль посмотрел на Блейза, и в его взгляде не было ни злости, ни раздражения, ни даже намёка на то, что шутка задела его. Скорее, что-то похожее на сдержанное, почти профессиональное любопытство, с каким смотрят на лабораторную мышь, неожиданно проявившую характер. Его губы медленно растянулись в холодной улыбке.       — У вас своеобразное чувство юмора, мистер Забини, — произнёс он. — Своеобразное и весьма небезопасное.       Эрнестина не улыбнулась. Её лицо осталось неподвижным, как фарфоровая маска, но в глазах мелькнуло то самое выражение, с каким хозяйка дома обнаруживает, что гость вытер ноги не о коврик, а о её любимый гобелен. Она смотрела на Блейза молча, не моргая, и, кажется, решала, стоит ли он вообще ответа.       — Вы всегда говорите первое, что приходит в голову? — спросила она, чуть прищурившись. — Или только в присутствии тех, кто не может вам ответить?       Блейз выдержал паузу ровно столько, чтобы Эрнестина успела подумать, будто он смутился. А потом растянул губы в еще более широкой улыбке:       — Обычно я сначала думаю, но сегодня решил дать себе выходной. — Он бросил взгляд на Гермиону и чуть качнул головой в сторону. — Пожалуй, пойду за шампанским. Здесь становится слишком душно.       — Я с тобой, — быстро отозвалась Гермиона. Оставаться в компании со спутницей Даниэля ей совсем не хотелось.       — И я, пожалуй, пойду с вами, — добавила Эрнестина, и Грейнджер мысленно выругалась. — Не хочу оставаться одна с мужчинами.        Они отошли на достаточное расстояние от Драко и Даниэля. Блейз что-то говорил Эрнестине, та отвечала ему с ленивой полуулыбкой, но Гермиона не слушала их светский разговор. Её взгляд скользнул к высокому окну, выходящему в сад.       Ночь за стеклом была тихой и ясной. Лунный свет заливал подстриженные газоны, серебрил кроны деревьев, дробился в воде фонтана. И там, у мраморной чаши, стоял Марсель Монфор. Он поглядывал на часы, а потом снова оглядывался на дом. Монфор, очевидно, ждал Малфоя. И, судя по тому, как нервно его пальцы постукивали по краю фонтана, время подходило к концу.       Гермиона оглянулась через плечо. Драко и Даниэль всё ещё стояли у колонны. Два силуэта в чёрном. Один прямой, как клинок, второй чуть расслабленный, но не менее опасный. Они о чём-то говорили, но слов было не разобрать. Гермиона заставила себя отвернуться.       Даниэль проводил взглядом удаляющуюся троицу, которая медленно двигалась в сторону дальнего бара. Он смотрел им вслед недолго, но достаточно, чтобы Драко успел заметить: он не просто смотрит, а оценивает дистанцию. Прикидывает, сколько времени у них есть.        Потом Даниэль повернулся к Драко, и его лицо изменилось. С него сошла вся светская позолота, весь этот блеск, которым он очаровывал гостей. Осталось только дело и человек, который привык его делать.       — Пока дамы заняты... — произнёс он, и голос прозвучал ниже, будто они были не врагами, прощупывающими друг друга, а старыми знакомыми, которым предстоял неприятный, но необходимый разговор. — Может, прогуляемся? Здесь слишком много ушей.       Драко посмотрел на него. Две секунды. Три. Он не спешил с ответом, но не потому, что колебался, а потому что привык взвешивать каждое слово, жест и взгляд, брошенный в его сторону. Даниэль был опасен. Не так, как его спутница. Та играла в открытую, её холод был заметен за милю. Нет, Даниэль был опасен по-другому: он улыбался, когда другие хмурились, и молчал, когда другие говорили. Драко не знал, что ему нужно. Но собирался выяснить.       — Идём, — коротко согласился он.       Они, не спеша, двинулись к выходу плечом к плечу, как два старых приятеля, решивших отойти подальше от шумного праздника. У самых дверей Драко чуть замедлил шаг. Там, привалившись плечом к косяку, стоял Теодор Нотт. Он ни с кем не разговаривал, не держал бокала, а просто стоял и смотрел. И когда Драко проходил мимо, их взгляды всего на секунду встретились. Но в этот короткий миг Драко почувствовал что-то странное. Взгляд Тео был слишком пристальным и долгим. Будто Нотт хотел что-то сказать, но не мог или не решался.        Драко списал это на собственное напряжение. Впереди ждал разговор, ради которого Даниэль и увёл его от чужих ушей, и голова была занята совсем другим. Он понятия не имел, зачем понадобился Гуфье. Но это не имело значения. Он уже знал, как будет вести этот разговор. Знал, как будет действовать. Знал, что станет слушать больше, чем говорить. Знал, что не даст ни одного честного ответа, но постарается получить максимум чужих.

***

      Даниэль толкнул дверь и пропустил Драко внутрь. Комната оказалась небольшой, но уютной, одной из тех, что в старых поместьях обставляют для приватных бесед, а не для приёмов. Камин в углу комнаты был холодным и тёмным. На подобных мероприятиях камины всегда перекрывали для перемещений. В другом конце комнаты два глубоких кресла стояли напротив друг друга, разделённые низким столиком, а за окном был тёмный сад. На столике находилась бутылка шампанского и два хрустальных бокала. Всё было приготовлено заранее. Дверь мягко закрылась за спиной. Звуки праздника исчезли, будто их отрезало невидимым лезвием. Здесь, в этой комнате, была только тишина. И двое мужчин, которые слишком много знали друг о друге, чтобы притворяться друзьями.       Драко шагнул к столику первым, взял бутылку и начал разливать шампанское. Пена поднялась до краёв, зашипела и осела. Его движения были спокойными, не выдающими его истинного напряжения. Даниэль наблюдал, прислонившись плечом к дверному косяку, и в его глазах плясали искры от любопытства.       — Позволь мне, — произнёс Драко ровно, чувствуя его взгляд на своей спине.       Даниэль не возражал. Он смотрел, как Драко наполняет бокалы, и молчал. А в это время пальцы Малфоя, скрытые от чужих глаз краем тела, уже вытащили из внутреннего кармана крошечную стеклянную ампулу. Одно движение и три капли прозрачной жидкости упали в бокал, предназначающийся Даниэлю. Шампанское даже не помутнело. Ни запаха. Ни цвета. Ни следа. Драко выпрямился и протянул особенный бокал Даниэлю. Себе взял чистый. Даниэль принял бокал, и, не глядя, поднёс к губам. Драко следил за тем, как бокал наклоняется, как шампанское касается губ, как кадык дёргается при глотке. Веритасерум попал внутрь. Теперь нужно было подождать.       Даниэль сделал ещё один глоток и опустился в кресло. Драко остался стоять. Ему нужно было видеть всё: лицо собеседника, его руки, его глаза. Сыворотка начинала действовать не сразу, но признаки всегда были одинаковыми: лёгкое расслабление мышц, расширение зрачков, замедленная, чуть более доверчивая речь. Драко ждал.       — Красивый вечер, — произнёс Даниэль, оглядывая комнату. — Изабелла превзошла саму себя. Даже Алан выглядел почти счастливым. А это, поверь, большая редкость.       Драко не хотел поддерживать светскую беседу, но и оборвать он её не мог. Ему нужно было время.       — Паркинсоны всегда умели принимать гостей, — нейтрально ответил он.       — О да. — Даниэль отпил ещё. — Жаль только, что сегодня они не могли выбирать гостей самостоятельно. Но ты, полагаю, знаешь об этом.       Он посмотрел на Драко поверх бокала. Взгляд был испытывающим, но пока ещё не враждебным.       — Зачем ты здесь, Малфой? Я же знаю, что не ради праздника. Ты что-то ищешь. И я хочу понять, что именно. Конечно же из дружеского любопытства.       Драко сел в кресло напротив, сделав глоток шампанского, и встретил его взгляд. Веритасерум должен был уже начать действовать. Прошло достаточно времени. Он чувствовал, как внутри нарастает напряжение, но не позволял себе его выдать. Сейчас или никогда.       — Ты прав, — подтвердил он. — Но разве ты сам не догадываешься?       Даниэль улыбнулся краешком губ.       — Информация? Деньги? Месть за близких? Многие чистокровные семьи хотят свести счеты с нами. — Гуфье пожал плечами. — Так что на счет тебя?       Драко чуть наклонился вперёд, сокращая дистанцию. Сейчас. Веритасерум уже должен был развязать ему язык. Даниэль отпил ещё. Его зрачки оставались нормальными. Мышцы лица были расслабленными, но не по-настоящему. Скорее, как у человека, который хорошо контролирует каждое своё движение.       —Ты правда думаешь, что скажу? — Малфой сделал ещё один глоток и поморщился. Шампанское отдавало кислинкой, оседая на языке чем-то металлическим. Он списал это на дешёвый сорт.       Даниэль посмотрел на него с лёгким раздражением, и вдруг поставил бокал на столик. Стук хрусталя о дерево прозвучал в тишине почти оглушительно.       — А ты думаешь, я не знаю, что ты подмешал? — спросил он.       Драко не шелохнулся. Его лицо осталось неизменным, но внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз, как камень в ледяную воду. Он всё понял. Понял раньше, чем Даниэль договорил.       — Ты правда считал, что это сработает? — Даниэль откинулся на спинку кресла, и его лицо изменилось. Маска светской любезности окончательно сползла, обнажив то, что было под ней: холодное, безразличное спокойствие человека, который давно перестал удивляться чужим ошибкам. — Я — Сын Авроры, Малфой. Твоя сыворотка для меня словно вода. Может, чуть горчит. Но не более.       Гуфье взял бокал и допил шампанское до дна. Драко смотрел на него, не произнося ни слова. План полностью провалился. И теперь он сидел в кресле напротив человека, который знал, что Драко только что пытался его опоить, и не делал из этого трагедии. Что было хуже, чем если бы он разозлился.       — Ты пришёл сюда что-то найти, — продолжил Даниэль. — Я не знаю, что именно. Но я знаю, что ты не успокоишься, пока не получишь это. Малфои из тех, кто не сдаётся. Я уважаю это. Но я не могу позволить тебе продолжать.       Драко машинально поднёс свой бокал к губам и сделал еще глоток. Кислый вкус шампанского был почти обжигающим. Даниэль смотрел на него и молчал. И в его тёмно-синих глазах было печальное удовлетворение. Так смотрят на человека, которого уже провожают на небеса.       — Я надеялся, что ты не заставишь меня это делать, — тихо произнёс Даниэль. — Ты почти всегда был мне приятен, Малфой. Ещё с тех новогодних балов, куда мы приезжали детьми. Но ты сам выбрал пойти против Авроры.       Драко не сразу понял, про что он говорит. Сначала он почувствовал мягкое тепло. Теплое чувство разлилось по груди, будто он выпил целую бутылку огневиски, а не пару глотков шампанского. Потом тепло стало жаром. Жар превратился в боль. Он посмотрел на свой бокал, перевел глаза на Даниэля и понял.       Он выпил яд. Авторский яд зельеваров Авроры.       Даниэль знал с самого начала, что Драко попытается его опоить. Знал, что будет манипулировать бокалами. И подготовился заранее. Яд был не в том бокале, который Драко отравил. Яд был в бутылке, а Даниэль принял нужный антидот заранее, а Драко принял не подходящий. Противоядие Малфоя был бесполезным по сравнению с антидотом Гуфье. И теперь яд растекался по венам Драко, как жидкий огонь, стремящийся заполонить каждую клетку его тела.       Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но язык уже плохо слушался. Пальцы онемели. Бокал выскользнул из руки, ударился о край столика и разбился о мраморный пол. Осколки брызнули в стороны. Драко попытался встать. Схватился за подлокотник кресла, рванулся вверх, но ноги подкосились, и он тяжело упал на колени. Перед глазами начало всё плыть: потолок, камин, склонившееся над ним лицо Даниэля.       Ему было тяжело дышать. Пальцы начали расстёгивать рубашку, давая грудной клетке шанс на глубокий вдох. Ноги перестали слушаться, его новые попытки вставь не увенчались успехом. Яд парализовал мышцы одну за другой. Драко чувствовал, как тело предаёт его, как немеют конечности, как замедляется сердце. Но сознание оставалось ясным. Он всё чувствовал и понимал. И от этого было только страшнее.       «Вот так. Вот так это кончится. На полу чужого дома, среди осколков».       Гермиона и Блейз будет ждать его в зале. Монфор будет ждать у фонтана, поглядывая на часы. А он сейчас умрёт здесь. И никто не успеет.       Даниэль стоял над ним и смотрел. Он не отводил глаз. Ему, кажется, было важно видеть, как последний Малфой сидит на коленях у его ног, не в силах даже встать. Лицо Гуфье было спокойным, и только в уголках губ затаилась тень улыбки.       — Знаешь, я много лет представлял этот момент. Момент, когда последний Малфой опустится передо мной на колени, — произнёс он задумчиво, будто вспоминал свои фантазии, которые стали реальностью. —Ты ведь хотел что-то узнать у меня? Теперь я тебя слушаю.       Драко поднял голову. Это движение стоило ему невероятных усилий. Мышцы шеи уже начали неметь, и каждый дюйм отдавался болью где-то в основании черепа. Лицо Малфоя было бледным, покрытым испариной, но глаза оставались живыми. Он не сдавался. Даже сейчас. Даже перед лицом смерти.       — Кто... — голос сорвался, и он закашлялся, чувствуя, как воздух со свистом вырывается из лёгких. — Кто приказал... убить меня?       Даниэль склонил голову набок. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес. Так смотрят на умирающего зверя, который вдруг подал голос.       — А ты любопытный, — заметил он. — Это восхищает.       — Отвечай, — прохрипел Драко. Пальцы скребли по мрамору, пытаясь найти опору, которой там не было.       — Никто не приказывал, — Даниэль пожал плечами. — Это моя инициатива. Видишь ли, Малфой, когда ты суёшь нос в дела Авроры, ты становишься проблемой. А я являюсь тем, кто решает проблемы. Обычно это происходит тихо и без лишнего шума. Но тебе я решил оказать честь.       Он присел на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Драко, и заглянул ему прямо в глаза. Теперь он был так близко, что Драко чувствовал запах его одеколона. Что-то дорогое. Сандал и цитрус. Запах, который он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Сколько бы её ни осталось.       — Ты ведь понимаешь, что сам виноват? — произнёс Даниэль почти шёпотом. — Ты пытался опоить меня сывороткой правды. Ты искал то, что принадлежит Авроре, и решил, что сможешь забрать это? Думал для тебя сделают исключение? — Он покачал головой, и в этом жесте было что-то почти отеческое, будто он объяснял ему, как маленькому мальчику. — Нет, Малфой. Исключений не бывает.       Драко чувствовал, как яд поднимается выше. Теперь уже не только ноги, но и живот, и грудь наливались свинцовой тяжестью. Дышать становилось всё труднее, но он не отводил взгляда и не закрывал глаз. Не доставлял ему такого удовольствия.       — Мой дед... — выдохнул он, и каждое слово давалось с боем, — он доверял вам. А вы убили его.       — Сначала Абраксас был полезным человеком, — согласился Даниэль. — Но потом он стал проблемой. А проблемы надо устранять. Как и тебя сейчас.       — Ты... — Драко закашлялся снова, и на губах выступила кровь, смешанная с чем-то кислым, — ты хоть понимаешь, что будет, когда Кингсли узнает? Когда Поттер узнает? Вы думаете, что неуязвимы?       Даниэль устало вздохнул.       — Они будут равнодушны к смерти бывшего служителя Волан-де-Морта. И даже если нет, то легко можно будет подделать документы о твоей кончине. Ты все равно умрешь здесь на полу, словно животное. Не надейся на спасение. — Он поднялся на ноги, отряхнул невидимую пыль с колена и посмотрел на Драко сверху вниз. — Никто не знает, что ты здесь. Твоя гриффиндорская подружка, наверное, всё ещё пьёт шампанское у бара. Забини, если повезёт, утешается в объятиях Паркинсон. А ты... ты просто умрешь. Как твой дед. Как твой отец. Как все Малфои. Один за другим. Это у вас семейное.       Дверь распахнулась.       На пороге стоял мужчина, которого Драко не видел много лет, но узнал мгновенно. Память услужливо подбросила картинку из детства: они с дедом в гостях у французских знакомых, и высокий волшебник с седой бородой наклоняется к маленькому Драко, и говорит что-то про драконов. Абраксас от его слов смеётся, а он сам замирает от восторга. Тогда этот человек казался ему добрым и почти родным.       Теперь от того впечатления не осталось ничего.       Габриэль Гуфье был выше Даниэля и самого Драко. Одет был в тёмно-серый костюм, который сидел на нём как мундир. Широкие плечи разворачивали ткань так, что она казалась не пиджаком, а доспехом. Его борода, которую Драко помнил аккуратно подстриженной, теперь только подчёркивала тяжёлую челюсть и плотно сжатые губы. От него веяло не светским лоском, а холодной и осязаемой властью. Властью, которая не просит и не уговаривает. Властью, которая приказывает и не допускает мысли, что распоряжение может быть не выполнено.       Он застыл на пороге ровно на секунду. Но этого хватило, чтобы увидеть всё разом: разбитый бокал на полу, осколки, капли шампанского на мраморе, Драко, находившегося на коленях, и своего сына, стоящего над ним. Картина была красноречивее любых слов. Габриэль понял всё в одно мгновение. И этого мгновения хватило, чтобы его гнев вспыхнул, как сухой порох.       Габриэль пересёк комнату в три тяжелых шага, от которых задрожали половицы. Он не кричал. Ему не нужно было кричать. Ярость, исказившая его лицо, была красноречивее любого вопля. Он схватил Даниэля за грудки и с силой впечатал его в стену. Картина над камином сорвалась с крюка и рухнула на пол, рама треснула, стекло брызнуло осколками. Даниэль ударился затылком о деревянную панель, и с его губ сорвался сдавленный выдох.       Драко смотрел на это сквозь пелену, застилавшую глаза. Звуки долетали до него как сквозь толщу воды: голоса, треск дерева, звон стекла. Он попытался повернуть голову к ним, но шея не слушалась. Мышцы налились свинцом, и каждое движение отдавалось пульсирующей болью где-то в позвоночнике. Он рухнул на спину, ударившись плечом о мрамор, и из горла вырвался хрип.       — Я тебе что сказал?! — голос Габриэля пробился сквозь шум в ушах. Драко медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернул голову и увидел, как Габриэль вжимает собственного сына в стену. — Не трогать его! Ты чем думал?! Чем, я тебя спрашиваю?! Или ты вообще не думал?!       Даниэль попытался разжать пальцы отца на своём воротнике, но Габриэль сдавил сильнее. Драко видел, как краснеет лицо Даниэля, как вздуваются вены на его шее, и где-то глубоко внутри, под слоями боли и паралича, шевельнулось мрачное удовлетворение. «Так этому ублюдку и надо». Но удовлетворение тут же сменилось новым спазмом. Драко закашлялся, и на губах выступила кислая пена. Он сплюнул на мрамор, и слюна была с примесью крови. Плохо. Очень плохо.       — Ты подставил меня! — прорычал Габриэль, встряхивая сына так, что его голова снова ударилась о стену. — Перед Советом! Перед Отцом! Если он здесь сдохнет, ты понимаешь, что будет?! Ты понимаешь, что они сделают с тобой?!       «Если сдохнет». Драко закрыл глаза. Сознание то угасало, то возвращалось короткими, рваными вспышками. Он слышал слова Габриэля, но они доносились откуда-то издалека, будто из другого мира. Он попытался сосредоточиться и заставил себя сделать ещё один маленький вдох. Воздух прошёл сквозь сжатое горло с тихим свистом.       Габриэль брезгливо разжал пальцы, будто отшвырнул от себя что-то грязное. Даниэль сполз по стене на пару дюймов, хватая ртом воздух, но удержался на ногах. Драко следил за ним из-под полуопущенных век. Даниэль потрогал горло, поморщился, но не отвёл взгляда от отца.       — Он пытался опоить меня веритасерумом, — жалобно произнёс Даниэль. Даже сквозь боль, Драко уловил дрожь в его словах. — Я защищался.       — Ты защищался, — медленно и опасно повторил Габриэль. Драко видел, как напряглась его спина, как сжались кулаки. — Ты защищался от человека, который пришёл к тебе по твоему приглашению и с дурацкой надеждой, что ты хоть что-то ему расскажешь? От человека, который даже не пытался наставить на тебя палочку или отрезать твою ничтожную голову? От чего ты защищался?!       Он грубо схватил Даниэля за подбородок, как хватают провинившегося ребёнка, и заставил посмотреть себе в глаза. Драко почувствовал, как по телу пробежала скручивающая судорога. Он выгнулся дугой, ударился затылком о мрамор, и перед глазами вспыхнули белые искры. На несколько секунд он потерял связь с реальностью. Только боль, огонь в венах и далёкий, как эхо, голос Габриэля:       — Ты мстил ему за то, что в детстве на всех приёмах взгляды были прикованы к нему, а не к тебе. Ему позволяли быть ребёнком, а тебе нет. Ты должен был стать идеальным Сыном Авроры, а не обычным волшебником, как он. Ты завидовал ему пятнадцать лет. Ждал момента, когда он окажется на коленях перед тобой. И вот дождался. Доволен?       Драко заставил себя открыть глаза. Потолок качался. Силуэты расплывались, сливаясь в одно мутное пятно. Он попытался шевельнуть пальцами. Левая рука всё ещё слушалась, правая уже нет.       Сил нет. Воздуха нет. Выхода нет. Только яд, который с каждым ударом сердца продвигается всё дальше, и голоса рядом, сопровождающие его смерть.       Даниэль выдержал взгляд отца. Пауза растянулась на несколько бесконечных секунд. Потом он криво усмехнулся и покачал головой, насколько позволяла отцовская хватка.       — Ты правда думаешь, что дело в детской зависти? — Он попытался отдёрнуть подбородок, но Габриэль держал крепко. — Что я пятнадцать лет мечтал отомстить ему за то, что ему разрешали ребячиться, а мне — нет? Это всё, что ты во мне видишь? Обиженного мальчика, который не наигрался в детстве?       Он коротко со злостью рассмеялся, и смех этот прозвучал совсем не весело.       — Ты сам учил меня, что месть должна быть рациональной. Что эмоции — это слабость. Что Сын Авроры не имеет права на личные счёты. Так вот: это не месть. Это устранение угрозы. Малфой суёт нос в дела Авроры. Он опасен. И я убрал его, пока не стало слишком поздно. Если ты считаешь это детской обидой, значит, ты совсем меня не знаешь.       — Я тебя растил. Я знаю каждый твой взгляд жест. И сейчас ты врёшь мне в глаза, а твоя глупая месть только что поставила под удар всю нашу семью. Не прикидывайся образцовым Сыном. Ты для этого слишком слаб.       Габриэль оттолкнул сына и повернулся к Драко. Их взгляды встретились. Мутный, угасающий взгляд Драко, который уже одной ногой стоит в могиле, и холодный, оценивающий взгляд Габриэля, который решает: дать ему умереть или оставить в живых. Малфой не знал, что хуже. Но сил спросить у него уже не было.       Даниэль остался стоять у стены, поправляя воротник. Его лицо снова стало спокойным, но на лице и ушах проступили красные пятна. Габриэль повернулся к камину. Взмах палочки и пламя вспыхнуло зелёным. Камин открылся. Путь домой был свободен.       Габриэль посмотрел на Драко. Тот всё ещё лежал на полу, среди осколков, бледный, как мел, но в сознании. Его глаза были открыты. Он смотрел на Габриэля и ждал, что тот скажет или сделает.       — Уходи, — произнёс Габриэль. Голос прозвучал без тени сочувствия. — Проваливай прочь, пока я не передумал.       Драко не шелохнулся. Он не мог. Тело больше не принадлежало ему. Яд добрался до последних мышц, оставив только способность дышать, и то с трудом. Габриэль мог не догадываться об этом, а Драко не собирался говорить ему. Проклятая малфоевская гордость, которую он носил в себе как второе сердце, не позволила бы ему признаться в слабости перед врагом. Он скорее бы умер на этом полу, чем попросил бы о помощи.       Габриэль не стал ждать ни ответа от Драко, ни объяснений от сына. Он просто развернулся, грубо схватил Даниэля за плечо, его пальцы без церемоний впились в ткань пиджака с такой силой, что он пошатнулся и едва не упал, и толкнул его к двери. Даниэль попытался что-то сказать, но Габриэль не дал ему и рта раскрыть. Мужчина распахнул дверь так резко, что она ударилась о стену, и вытолкнул сына в коридор.       Уже на пороге он обернулся. Драко лежал на полу, бледный, почти сливающийся с серым мрамором, и смотрел на него. Габриэль выдержал этот взгляд секунду, и в его глазах мелькнуло что-то близкое к сочувствию.       — Молись всем Отцам, чтобы он выжил, — процедил он, обращаясь к Даниэлю, но глядя на Драко. — Потому что, если он сдохнет, я тебе этого не прощу.       Он отпустил плечо сына, оттолкнул его и шагнул в коридор. Дверь захлопнулась за ними с глухим стуком. Быстрые, тяжёлые шаги, удаляющиеся по коридору, почти сразу перестали быть слышны. И наступила тишина. Такая глубокая, что Драко слышал, как оседает пыль на разбитую раму картины. Как потрескивают осколки стекла под тяжестью его собственного тела. Как его хриплое, прерывистое дыхание становится всё тише и тише.       Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Потолок плыл. Камин горел. Зелёный огонь танцевал в его поле зрения. Выход был открыт. До него было футов десять, не больше. Десять футов, которые он мог бы преодолеть за пару секунд. Но в другой жизни или в другом теле. Это тело больше ему не принадлежало. Яд сделал своё дело. Мышцы одна за другой превратились в бесполезную, безвольную массу. Он не мог пошевелить даже пальцем.       Драко закрыл глаза. Дышать становилось всё труднее. Каждый вдох давался с боем, как будто на грудь положили каменную плиту. Он думал о Гермионе. О её глазах, когда она смотрела на него во время танца. О Блейзе, который только что нашёл свою Пэнси. О Монфоре, который ждал его в саду, чтобы рассказать всё что знает о его драконе. О Касторе, которого он не смог забрать обратно себе.       Он не хотел умирать. Не сейчас. Не так. Не тогда, когда впервые за бесконечно долгое время в его жизни появилось что-то, ради чего стоило жить. Ему надо было вытащить своих близких из цепких лап Авроры. Он не хотел оставлять их затянутых в эту организацию. Но тело предало его. И теперь он просто лежал в тишине, слушал, как замедляется собственное сердце, и ждал. Сам не зная, чего: смерти или чуда.

***

      Теодор Нотт стоял у колонны недалеко от выхода. Там музыка долетала приглушённо, не мешая думать. Он не пил, не общался, не делал вид, что происходящее его занимает. Просто наблюдал. Он делал так часто. Настолько часто, что это вошло в привычку. Привычку, которая когда-то помогала ему выжить в первые месяцы в Авроре.       Он заметил их ещё раньше, когда они только уходили. Даниэль и Драко, двинувшиеся к выходу плечом к плечу. Слишком мирно для людей, которые не доверяли друг другу. Слишком спокойно для тех, кто, по сути, стоял по разные стороны баррикад. Тео тогда нахмурился, проводил их взглядом до самой двери, но не придал значения. В конце концов, Гуфье имел право говорить с кем угодно. Но Драко... Драко был не просто «кем угодно». Он был человеком, которого Тео не хотел бы отдавать Авроре ни при каких обстоятельствах. И то, что он ушёл с Даниэлем один, без Блейза, без Грейнджер, засело где-то в подсознании острой занозой. Но он ещё не мог ничего сделать. Только ждать и наблюдать.       Нотт выследил их в зале не сразу. Сначала ему пришлось обойти колонну, а потом протиснуться сквозь группку смеющихся ведьм, которые явно не спешили уступать дорогу. Но вот, наконец, он их увидел. Блейз и Гермиона стояли вдвоём у бара. Забини что-то тихо говорил, наклонившись к Грейнджер, и его лицо, обычно такое лёгкое и насмешливое, сейчас было напряжённым. Гермиона слушала, сжимая бокал обеими руками, и костяшки её пальцев чуть побелели. Они оба были похожи на людей, которые изо всех сил притворяются спокойными, но с каждой минутой это притворство даётся им всё труднее.       Тео вернулся на своё место у колонны. Отсюда хорошо просматривался вход. Он собирался караулить его столько, сколько сможет. Ждать он умел. Этому его научили.       Дверь открылась. Вошёл Даниэль. Без Драко.       Тео почувствовал, как внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз. В голове мгновенно вспыхнули картинки, одна страшнее другой. Он дёрнулся было вперёд, но заставил себя замереть. А вдруг всё не так? Вдруг Драко просто задержался в коридоре? Вдруг Даниэль что-то заподозрит? Он может увидеть, что Тео уходит сразу же после него... Это вызовет вопросы.       Тео ждал. Минуту. Две. Драко не появлялся. Его взгляд снова и снова обшаривал зал, скользил по лицам, по мантиям, по светлым макушкам, но головы Малфоя нигде не было. Ни у бара, ни у оркестра, ни среди танцующих. Даниэль тем временем уже втянулся в беседу с двумя молодыми ведьмами. Они смеялись, кокетничали, он что-то отвечал им с грациозной улыбкой. Тот не смотрел по сторонам и не искал никого глазами.       Тогда Тео, не дожидаясь больше ни секунды, отлепился от колонны и выскользнул из зала. Никто не обернулся и не посмотрел на выходящего Сына. Никто не заметил. Одной проблемой меньше.       Коридор встретил его тишиной. Здесь было темнее, чем в зале, и свет от магических светильников дрожал на стенах. Тео шёл медленно, без чёткого плана. Просто в ту сторону, куда, как ему показалось, ушли Даниэль и Драко. Восточное крыло. Малые гостиные. Если где-то в этом доме и можно было уединиться для разговора, не предназначенного для чужих ушей, то только там.       Тишина разбилась в одно мгновение. Сначала Тео услышал тяжелые, уверенные шаги, такие не спутаешь ни с крадущейся поступью Сына, ни с лёгкой, танцующей походкой подвыпившего гостя. Кто-то шёл по коридору быстро и целеустремлённо, и этот кто-то явно не боялся быть услышанным. А потом услышал два голоса.       Тео среагировал раньше, чем успел подумать. Тело само вжалось в стену, пальцы нащупали палочку в кармане, дыхание замедлилось. Он полностью сосредоточился, пытаясь вслушаться в разговор.       Первый голос он узнал сразу. Габриэль Гуфье. Старший Сын по магловским отношениям и финансам. Тео часто слышал его на совещаниях. Спокойный, властный, не терпящий возражений волшебник, которого Нотт почти уважал.       Второй голос был другим. Сухой, резкий, с металлическим скрежетом. Так мог бы звучать напильник, если бы умел говорить. Арман Бернар. Старший Сын по идеологии. Самый старый из самых главных. Тео встречался с ним всего пару раз, и каждая встреча оставляла после себя неприятный осадок, будто его просканировали до костей и нашли где-то трещину.       Тео вжался в стену так, что почувствовал лопатками холодный камень кладки. Попадаться на глаза Бернару не хотелось совершенно. Этот человек обладал способностью вытягивать из тебя ответы, которых ты сам от себя не ожидал, и ещё ни разу в жизни Тео не видел, чтобы кто-то уходил от разговора с ним довольным. Да и Габриэль, хоть и был миролюбивее, вряд ли бы просто кивнул и прошёл мимо, увидев Сына, слоняющегося по коридору без дела.       Объяснять, что он здесь делает, Нотт не хотел ни одному из них.       Он быстро оглянулся. Ближайшая дверь оказалась приоткрыта. Узкая щель, из которой тянуло влажностью. Туалет. Не лучшее укрытие, но выбора не было. Тео скользнул внутрь бесшумно, и замер, придержав створку кончиками пальцев ровно настолько, чтобы она не выдала его стуком.       Голоса приближались. Тео слышал их всё отчётливее. Теперь он мог различить даже интонации, даже то, как Бернар чуть задыхается после каждой третьей фразы. Уж слишком много воздуха тратил на своё вечное негодование. Тео задержал дыхание и молился про себя, чтобы они просто прошли мимо. Просто прошли. Не заметили щели. Не заинтересовались, почему дверь в туалет приоткрыта. Сердце громко колотилось где-то в горле. Ему казалось, что этот стук разносится по всему коридору, что Бернар с его цепким слухом вот-вот его уловит. Шаги не замедлялись. Голоса становились всё громче, и теперь он отчетливо слышал каждое слово, будто шел рядом.       — Двадцать минут, Габриэль, и мы выходим! Отец велел, и я прослежу, чтобы так и было! Секунда в секунду. Где Клод? Где Жюль? Где Бастьян? Почему я должен ждать, пока они соизволят явиться?!       Габриэль ответил не сразу. Он никогда не спешил отвечать, когда кто-либо, особенно Бернар, заводился. Не из страха, а из спокойного, чуть брезгливого терпения. Так ждут, пока перестанет лаять чужая собака.       — Остальные успеют, — произнёс он наконец. — Жюль уже прибыл. Клод появится с минуты на минуту.       — «С минуты на минуту»! — передразнил Арман. — Ты слышишь себя, Габриэль? Сейчас уже не светский раут, а выход Совета! Всё должно было начаться четверть часа назад, а мы сидим и ждём, как...       — Бернар. — Габриэль не повысил голоса, но в этом коротком слове прозвучала такая жесткость, что Арман осёкся. — Возьми себя в руки. Ты не в казарме.       Идеолог тяжело вздохнул. Тео за дверью задержал дыхание. Двадцать минут. У него есть двадцать минут. Ни секундой больше. Потом начнётся церемония выхода главной шестёрки: пять Старших Сынов и Отец. Все должны быть в зале. Все обязаны присутствовать. И если к тому моменту Драко не найдётся, если он всё ещё будет где-то там, в восточном крыле, один...       — А гости? — спросил Арман уже тише, но всё ещё с той же требовательной, неприятной интонацией. — Всех проводили? Ты уверен?       Тео прикрыл глаза, пытаясь унять сердце. Двадцать минут. Он уже терял время. Каждая секунда, пока эти двое шли в этом коридоре, утекала сквозь пальцы, как вода. Но он не мог выйти. Не мог пошевелиться. Только слушать и ждать.       — Уверен. — Теперь в голосе Габриэля сквозило плохо скрываемое раздражение. — Без десяти одиннадцать здесь остались лишь связанные с Авророй. Я лично проверял списки. Ты доволен?       — Я был бы доволен, если бы изначально здесь не было чужих...       Шаги Габриэля и Армана стихли где-то в конце коридора. Ещё несколько секунд слышалось только удаляющееся эхо, потом не осталось ничего. Видимо, они свернули за угол и ушли в основную часть дома. Тео выждал ещё немного, досчитал до десяти и только тогда позволил себе выдохнуть. Затем он выскользнул из укрытия.       Сердце колотилось где-то в горле. У него было двадцать минут, чтобы найти Драко и что-то предпринять. Он сам слышал, как Арман это сказал. Сам слышал, с какой непререкаемой интонацией. Церемония начнётся минута в минуту, и все должны быть в зале. Без исключений.       Он посмотрел в ту сторону, откуда пришли Габриэль и Арман. Восточное крыло. Если Габриэль вышел оттуда, то Даниэль с Драко тоже могли быть там. А раз Драко до сих пор не вернулся в зал, раз Даниэль вошёл один и с таким лицом, будто только что проглотил яд...       Тео сорвался с места. Он не бежал, но шёл так быстро, как только позволяли ноги. Коридор сворачивал, раздваивался, уводил всё дальше вглубь дома. Здесь было темнее, чем в основной части, и магические светильники попадались реже. Тишина стояла такая, что каждый шаг отдавался в ушах гулким, давящим эхом.       Первая дверь. Закрыта. Вторая. Закрыта. Третья. Он уже начал думать, что ошибся, что пошёл не туда, что теряет драгоценные минуты впустую, и тут увидел её. Единственная дверь в самом конце коридора, из-под которой пробивался слабый.       Тео подошел к ней и попытался открыть её. Дверь подалась с тихим, протяжным скрипом. Он шагнул внутрь. Первое, что бросилось в глаза было разбитое стекло на полу. Осколки хрусталя, пятно шампанского, опрокинутый столик. А потом и сам Драко. Он лежал на спине, раскинув руки, как сломанная кукла. Лицо бледное, почти серое, с синеватым отливом на губах. На подбородке следы крови, смешанной с чем-то тёмным и маслянистым. Глаза закрыты.       Грудная клетка едва поднималась. Дыхание было хриплым, свистящим, как будто воздух проходил через сжатое горло. Тео перевёл взгляд на камин. Зелёное пламя горело. Открытый портал. Его мог открыть только Старший Сын. Кто? Габриэль? Зачем? Думал, что Драко сможет уйти сам? Или просто оставил выход, чтобы снять с себя ответственность?       Разбираться было некогда. Тео бросился к Драко, упал на колени прямо в осколки. Стекло хрустнуло под ним, впилось в брюки, но он не заметил. Схватил Малфоя за плечо, встряхнул. Никакой реакции.       — Малфой, чёрт... — тревожно выдохнул Тео. На секунду его захлестнула острая паника, сковывающая движения. Он не знал, что именно произошло. Не знал, сколько у Драко времени. Не знал, можно ли вообще его спасти или он уже опоздал.       А потом все страхи и сомнения, вся обида на Драко, злость на себя, усталость от этой жизни — всё, что копилось в нём последние годы, пропало в один миг. Осталась только цель. Только бледный, едва дышащий человек перед ним. И он должен был его вытащить чего бы это ни стоило.       Тео снова схватил Драко за плечо и       встряхнул, на этот раз сильнее и грубее, пытаясь достучаться до уплывающего сознания.       — Драко, ты меня слышишь?       Веки Драко дрогнули и медленно, будто налитые свинцом, приоткрылись. Губы шевельнулись, но ни единого звука не сорвалось с них. Тео выхватил палочку и взмахнул ею, творя диагностирующее заклинание. Над телом проступила темная сеть, пульсирующая в такт сердцу. Яд. Авторский яд зельеваров Авроры. Он узнал этот узор мгновенно. «Свинцовая кровь». Яд проник глубоко, растёкся по венам, загустел в мышцах, превращая кровь в тяжёлую, вязкую жижу. Сердце ещё билось, но с каждым ударом ему становилось всё труднее.       Тео всмотрелся в пульсирующую сеть, и его лицо окаменело.       — Ты выпил плюмбосерум, — произнёс он. — Противоядие нужно было принять заранее, до того, как яд попал в кровь. Сейчас оно уже бесполезно. Но…       Он осёкся. Был только один способ спастись от Свинцовой Крови, кроме заранее выпитого антидота. Тот самый, которому учили всех Сынов на экстренный случай. Но даже инструкторы, объясняя его, всегда добавляли: «Надейтесь, что вам никогда не придётся это делать». Грубый и варварский метод, который с равной вероятностью мог как и спасти, так и убить. Но выбора не было.       Тео сбросил пиджак. Ткань соскользнула с плеч и упала на пол, забытая в ту же секунду. Он закатал рукава рубашки до локтей, не сводя глаз с Драко. Времени на церемонии не было. Вообще ни на что не было времени.       Он склонился над ним так, что почувствовал жар, исходящий от отравленного тела, и взмахнул палочкой. Острое, словно бритва, рассекающее заклинание прошлось по пиджаку Драко, и дорогая ткань разошлась с тихим треском. Ещё одно движение, и рубашка под пиджаком была разрезана от воротника до самого пояса, открывая взгляду бледную грудь, покрытую испариной. Тео бережно развёл края ткани в стороны и на мгновение замер, глядя на обнажённый торс, на то, как тяжело и неровно вздымается грудная клетка, как бьётся под кожей жилка на шее.       — Я сделаю надрезы, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление спокойно. Так говорят врачи, когда утешения нет времени. — Много маленьких, но глубоких. «Свинцовая кровь» загустевает в мышцах. Если вывести её наружу, сердце получит шанс. Ты понял?       Драко не ответил. Его веки сомкнулись, ресницы дрогнули и замерли. Грудная клетка всё ещё поднималась и опускалась, но дыхание стало таким тихим, что Тео пришлось наклониться ниже, чтобы убедиться: жив. Ещё жив.       Он приставил кончик палочки к левому предплечью Драко и начал.       Тонкое, острое, как хирургический скальпель, заклинание вошло в кожу неглубоко, но достаточно, чтобы мышца обнажилась. Кровь выступила не сразу. Сначала показалась тёмная, маслянистая капля, потом ещё одна, а потом потекла густая, тягучая почти кровь. Обычной кровью это назвать было нельзя. Она сочилась медленно и неохотно, будто тело сопротивлялось, не желало отпускать яд, вросший в каждую клетку. Тео стиснул зубы и сделал следующий надрез.       Второй надрез. Третий. Четвёртый. Он работал быстро и методично, переходя от одного участка тела к другому. Каждый раз кончик палочки погружался ровно на нужную глубину. Туда, где мышца уже начала твердеть от яда, но артерия ещё задета не была. Каждый раз тёмная, густая кровь выступала медленно, будто нехотя покидая тело, и с каждой новой раной её цвет становился чуть светлее. Чёрный сменялся тёмно-бордовым, тёмно-бордовый — алым. Яд постепенно выходил.       Драко вздрагивал под каждым прикосновением. Мышцы сокращались сами собой, тело выгибалось навстречу заклинанию, даже когда сознание было где-то далеко, за гранью боли. Он не кричал. Не стонал. Только низко хрипел сквозь стиснутые зубы. Гортанный звук, который был страшнее любого крика. Этот хрип говорил о том, что он ещё здесь. Ещё борется и не сдается.       Тео продолжал. Пот тёк с его лба, капал на мрамор, смешивался с лужицами крови, которые уже натекли вокруг тела. Руки стали скользкими, палочка дважды едва не выпала из пальцев, но он не останавливался. Не позволял себе остановиться. Каждый надрез являлся шансом на жизнь. Каждая капля яда, покинувшая тело, была шагом к спасению.       Через десять минут он закончил. Драко лежал на полу, покрытый сеткой из десятков маленьких ран. Руки, грудь, плечи, бёдра — всё было исчерчено тонкими, сочащимися линиями, как будто по телу прошлись кнутом. Он потерял много крови. Он всё ещё был бледен как смерть, и губы сохраняли тот синеватый отлив, который так испугал Тео в первые минуты. Но он дышал. Хрипло, тяжело, с присвистом, но дышал. И ухудшений в его состоянии Тео не наблюдал. Напротив, дыхание стало чуть ровнее. Сердце билось. Яда в теле стало намного меньше.       Тео выпрямился, тяжело дыша. Плечи ныли от напряжения, спина затекла, но он старался не замечать этого. Он посмотрел на свои руки. Они были в крови по локоть. Почти чёрной у запястий и алой выше, там, где кровь уже стала чище. Светлая рубашка промокла насквозь, брюки на коленях пропитались кровью и шампанским. Даже лицо было забрызгано. Тео взмахнул палочкой, и очищающее заклинание прошло по нему сверху вниз. Кровь исчезла с рук, с лица, с одежды. Через несколько секунд он снова выглядел так, будто только что вышел из зала, а не сражался за жизнь человека на полу малой гостиной.       Он поднялся с колен. Осколки стекла хрустнули под подошвами. На секунду он замер, глядя на бледное лицо Драко. А потом развернулся и вышел в коридор.       Зал встретил его всё той же музыкой, всё теми же голосами. Никто не заметил его отсутствия. Никто не заметил, что на тёмных брюках, там, где колени касались пола, остались едва заметные пятна. Заклинание не справилось до конца, но кто будет присматриваться? Тео быстро скользнул взглядом по толпе. Гермиона и Блейз стояли там же, у бара. Они явно нервничали. В глазах Грейнджер застыло то самое выражение, какое бывает у людей, которые изо всех сил держатся и уже почти не могут. Драко не было слишком долго. Они понимали, что что-то случилось.       Тео направился к ним. Блейз заметил его первым. Его лицо мгновенно стало враждебным. Он всё ещё считал Нотта врагом. Предателем. Преданным Сыном Авроры. Он инстинктивно взял Гермиону за локоть и сделал полшага назад, собираясь увести её прочь от человека, которому не доверял.       Тео было плевать на его поведение. Он все равно подошёл ближе. Остановился в шаге. Заметил, как напряглась челюсть Блейза, как его свободная рука сжалась в кулак.       — Драко отравили, — произнёс он так, чтобы услышали лишь они.       Блейз замер. Его рука на локте Гермионы сжалась так, что она поморщилась. Он медленно повернул голову к Тео и оценивающе посмотрел на него, заглядывая в самую душу. В этом взгляде было всё: недоверие, страх, готовность действовать, старая обида, которая никуда не делась. Но ещё что-то, похожее на слабую, отчаянную надежду. На готовность поверить снова.       — Веди, — сказал он.       Блейз повернулся к Гермионе. Она открыла рот, чтобы возразить, но он не дал ей вставить слово.       — Оставайся в зале и не привлекай внимания. Я вернусь.       — Но...       — Нет времени. — Голос Тео прозвучал слишком грубо, но сейчас он не мог позволить себе мягкость. — Ты должна остаться здесь. Твоё отсутствие заметят. Без обсуждений. У нас не больше десяти минут.       Гермиона закрыла рот. Не стала ничего спрашивать, просто коротко кивнула. Блейз отпустил её локоть и повернулся к Тео.       — Идём.       Они быстро ушли. Гермиона осталась у бара одна, с бокалом в руке, и смотрела им вслед. Пальцы, сжимавшие хрусталь, дрожали. Ей хотелось побежать за ними, но она заставила себя остаться на месте. Нотт был прав. Если они исчезнут все втроём, это заметят. А значит, её место было здесь. Нужно было лишь стоять, ждать и надеяться, что они успеют.

***

      Тео уже шёл этим коридором пятнадцать минут назад, но тогда он был один, и тишина давила только на его собственные плечи. Теперь за спиной шагал Блейз, и воздух между ними звенел от плотного напряжения. Тео не оборачивался. Он и так знал, что его недоверчивый и растерянный взгляд сверлит ему спину. Знал, что одно неверное движение может стоить им обоим всего. Поэтому просто шёл вперёд, быстрее, чем в прошлый раз, почти на грани бега, но всё ещё удерживая широкий бесшумный шаг. Потому что бегущий человек привлекает внимание. А им сейчас нужна была скрытность.       Блейз шагал следом молча, и это молчание было хуже любых вопросов. Тео чувствовал его присутствие спиной. Не просто как тепло живого тела, а как сгусток эмоций, которые Забини запер в себе и теперь тащил по этому коридору, как неподъёмный груз. Старая обида, страх за Драко, недоверие, которое он не мог отпустить, и где-то глубоко, под всем этим, крошечная, отчаянная надежда. Тео не оборачивался. Да и что он мог сказать? «Прости, что тогда не попрощался»? «Прости, что пришлось идти с отцом»? «Прости, что не смог защитить вас»? Нет. Не здесь. Не сейчас. Сейчас имело значение только одно — успеть.       Блейз заговорил первым. Он не замедлил шага, даже не сбился с ритма. Лишь твердо просил, требуя информации:       — Ты знаешь, как именно всё произошло?       Тео ответил, не поворачивая головы. Слова падали коротко, как шаги, как и мысли, которые он прокручивал в голове последние полчаса. Он рассказывал, и собственный голос казался ему чужим, будто кто-то другой произносил эти фразы, а он сам всё ещё стоял в том туалете, вжавшись в стену, и слушал, как Бернар гремит на весь коридор. Он рассказал всё: как заметил Даниэля и Драко, уходящих вместе, и как это царапнуло его. Как потом Даниэль вернулся один, и по его лицу, по этой натянутой маске Тео понял: случилось что-то плохое или непоправимое. Как он ждал Драко, а тот не появился. Как пошёл искать. Как услышал в коридоре голоса и спрятался, молясь, чтобы его не заметили. Как подслушал разговор и понял, что двадцать минут это всё время, которое у него есть. Как нашёл Драко в малой гостиной. Как сделал надрезы и вывел яд. Что Драко жив, но очень слаб.       Блейз слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов. Только шаги его стали тяжелее, а дыхание громче. Тео бросил короткий взгляд на него и заметил: Блейз держал палочку в руке. Сжимал её так, что костяшки побелели, и древко чуть подрагивало в такт шагам. Что это было? Остатки недоверия? Обида? Или просто привычка выжившего: держать палочку наготове всегда, везде, даже когда идёшь спасать друга?       Тео не знал. И не хотел знать. Впервые за долгое время ему было плевать на то, что о нём думают. Пусть Блейз держит палочку. Пусть не доверяет. Пусть подозревает. Главное было спасти Драко. Остальное не имело значения. Остальное можно будет разобрать потом, если это «потом» вообще наступит.       Они дошли до нужной двери. Тео толкнул створку и пропустил Блейза вперёд. Тот шагнул через порог, всё ещё сжимая палочку, но уже не глядя на Тео. Он смотрел вглубь комнаты.       Драко уже не лежал в луже крови, как его оставил Тео. Ему, видимо, стало немного лучше, и он смог отползти. Теперь он сидел, оперевшись спиной на подлокотник кресла, и выглядел при этом так, будто каждый дюйм этого пути дался ему ценой невероятных усилий. Дыхание было всё ещё хриплым, грудная клетка неровно вздымалась, а лицо оставалось бледным до синевы. Но глаза уже не были открыты, и там даже отсутствовала мутная плёнка. Они следили.       В руке, лежащей на коленях, была палочка. Пальцы слушались плохо, едва держали древко. Оно подрагивало, готовое выскользнуть в любой момент. Когда дверь открылась, Драко поднял руку, готовый защищаться. Но, увидев Блейза, он длинно выдохнул, и палочка дрогнула. Рука безвольно упала на колени, пальцы разжались, палочка упала на пол.       Блейз оказался рядом в три шага. Опустился на колени. Прямо в осколки, не чувствуя, как стекло хрустит под весом его тела. Его взгляд заметался по Драко: по сети из десятков тонких надрезов на руках, на груди, на плечах. Раны уже не кровоточили, но выглядели страшно. Тёмные, рваные линии на бледной коже, как трещины на фарфоре. Блейз протянул руку, но не коснулся. Замер, не зная, можно ли дотронуться, не будет ли больно, не сделает ли он хуже. Его пальцы зависли в воздухе в дюйме от плеча Драко, и Тео увидел, как они дрожат.       Тео стоял чуть поодаль, у самой двери, привалившись плечом к косяку. Он не подходил ближе, не пытался поддержать или помочь. Он уже сделал всё что мог. Тео вдруг почувствовал себя лишним. Так бывает, когда входишь в комнату и понимаешь: здесь происходит что-то, что тебя совсем не касается. Что-то глубоко личное и интимное в своей обнажённости. Блейз, стоящий на коленях среди осколков. Драко, привалившийся к креслу. Их молчание, которое говорило больше, чем любые слова. Тео отвёл взгляд. Ему не следовало это видеть. Но уйти он тоже не мог. Не сейчас, не когда ещё не всё было закончено. Поэтому он просто стоял и ждал, чувствуя себя то ли свидетелем, то ли захватчиком на чужой территории.       — Плюмбосерум загустевает в мышцах. Я вывел его через надрезы, — произнёс он, хотя буквально три минуты назад всё объяснил. Голос прозвучал без эмоций, будто он отчитывался перед старшим по званию. — Если бы я этого не сделал, сердце бы не выдержало. Ему нужно уйти отсюда как можно быстрее. Здесь небезопасно. После полночи выход будет свободен. Вы с Грейнджер сможете спокойно покинуть праздник. Контроля уже не будет, а пропажу Драко, скорее всего, не заметят из-за начала ритуалов Авроры.       Блейз слушал, не перебивая. Когда Тео закончил, он коротко кивнул. Потом аккуратно коснулся плеча Драко и сказал:       — Я отдам тебя эльфам в поместье, а потом сразу вернусь обратно. Грейнджер, наверное, места себе не находит.       Драко с трудом поднял голову. Движение далось ему ценой невероятных усилий. Мышцы шеи всё ещё не слушались, и голова качнулась, как у пьяного, прежде чем он смог сфокусировать взгляд на Тео. В этом взгляде не было ни прежней вражды, ни холода, ни гордости. Только усталость. И странная, непривычная для Малфоя просьба.       — Грейнджер... — голос был хриплым, едва слышным, как шелест сухих листьев. — Присмотри за ней. И чтобы Гуфье к ней не приближался.       Тео встретил его взгляд. Что-то внутри дрогнуло. То ли память о том, как Драко когда-то в Хогвартсе так же просил его о чем-то, то ли просто понимание: в эту минуту ему доверяют.       — Я сделаю всё что в моих силах, — пообещал Нотт.       Блейз и Тео помогли Драко подняться с пола. Они делали это осторожно, стараясь не задеть раны: Блейз взял на себя основной вес, придерживая друга за плечи, Тео поддерживал его за локоть, чувствуя, как дрожат мышцы под пальцами. Драко почти не мог стоять. Ноги всё ещё не слушались. Яд оставил после себя вялость и атрофию. Каждый шаг давался ему с боем. Но он шёл к камину, стиснув зубы так, что на скулах вздулись желваки.       Блейз взял летучий порох с каминной полки. На секунду задержался, обернулся к Тео. В свете огня его лицо, казалось, старше и резче. Исчезла всегдашняя лёгкость и усмешка, осталось только что-то настоящее. Он посмотрел на Тео. Тео посмотрел на него. И в этом взгляде, длившемся всего мгновение, было больше, чем в любых словах, которые они могли бы сказать друг другу после всего, что сейчас произошло.       — Спасибо, — поблагодарил Блейз.       Тео коротко кивнул. Блейз бросил порох и четко произнёс название поместья. Через секунду их не стало.       Нотт остался один.       Тишина обрушилась на него не сразу. Сначала был только звон в ушах, отголосок камина, а потом она навалилась, как волна, заполнила собой всю комнату, каждый угол, каждую трещину в старом мраморе. Густая, звенящая тишина, которую нарушал только треск камина. Осколки стекла всё ещё поблёскивали на полу, и в их гранях отражалось зелёное пламя.       Он перевёл взгляд на пятно крови на мраморе, в котором недавно лежал Драко. Тёмное, почти чёрное по краям и алое в середине, оно расплылось неровной кляксой, и в нём всё ещё плавали крошечные осколки хрусталя. Тео смотрел на это пятно и думал о том, что ещё полчаса назад понятия не имел, что окажется здесь. Не знал, что будет резать человека, которого когда-то называл другом.       Он встряхнул головой, отгоняя мысли, и взмахнул палочкой. Очищающее заклинание прошлось по мрамору, стирая кровь. Алая клякса побледнела, сжалась и исчезла, будто её и не было. Осколки хрусталя дрогнули, приподнялись в воздух и один за другим ссыпались в корзину у камина. Опрокинутый столик с тихим стуком встал на место. Разорванный пиджак Драко, всё ещё лежавший на полу, растворился в воздухе, как будто его никогда не существовало. Через полминуты комната выглядела так, будто здесь ничего не произошло. Только лёгкий запах гари от камина напоминал о том, что здесь кто-то был.       Он прикрыл глаза всего на секунду, но эта секунда вместила в себя всё: и страх, и облегчение, и усталость, и странное, почти забытое чувство, похожее на раскаяние. Потом выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. У него было пять минуты. Он развернулся и быстрым шагом вышел в коридор. За спиной догорал камин. Впереди ждал праздник, который только начинался для материнских служителей и всех, кого Аврора считала своими — будь то верные Сыны, их жёны, пленники или те, кто лишь притворялся частью этой системы.

***

      Тео шагал по восточному крылу, направляясь в главный зал. Коридоры здесь были уже светлее, и в воздухе снова витал запах воска, духов и шампанского. Праздник продолжался. Гремела музыка, звенели бокалы, смеялись гости. И от этого контраста с тем, что он только что видел в малой гостиной, у Тео на секунду закружилась голова. Он мотнул головой, отгоняя наваждение, и скользнул взглядом по наручным часам. Четыре минуты. У него оставалось четыре минуты до церемонии. Он должен успеть найти Гермиону, передать ей, что Драко в безопасности, сказать держаться подальше от Даниэля и стоять рядом с ней, пока не вернётся Блейз. Четыре минуты. Он успеет. Должен успеть.       Он уже почти дошёл до входа в зал, когда его окликнули.       — Нотт!       Голос ударил по нервам, как хлыст. Командирский, резкий, не терпящий возражений. Тео замер на полушаге. Мысленно грязно выругался, как слышал в казармах Сынов на учениях, и обернулся. К нему быстрым шагом приближался капитан, тот самый, что весь вечер руководил охраной. Высокий, с тяжёлой челюстью и вечно недовольным лицом, он двигался так, будто само существование подчинённых было для него личным оскорблением.       — Ты где шляешься? — рявкнул он, подходя вплотную. Тео почувствовал запах табака от капитана. — Срочное построение. Ты в охране Совета.       Тео почувствовал, как внутри всё похолодело. Охрана Совета. Пять Старших Сынов и Отец. Он будет стоять на виду у всех, и не сможет отойти ни на шаг. Не сможет найти Гермиону. Не сможет предупредить.       — Мне нужно кое-что сделать, — произнёс он, стараясь, чтобы голос не выдавал того напряжения, что скручивало внутренности в тугой узел. — Минута, и я ваш.       Капитан посмотрел на него так, как смотрят на человека, который только что предложил перенести начало церемонии на завтра. В его глазах не было ни капли сочувствия. Только раздражение, смешанное с презрением.       — Ты не понял, Нотт. Ты и так мой. — Он ткнул пальцем в грудь Тео, и тот едва удержался, чтобы не отшатнуться. — Оклер нажрался в стельку и теперь блюёт в туалете, а на замене этого болвана ты. Так что иди к своей группе. Вы стоите за оркестром. Построение уже началось. Если ты сейчас же не пойдешь к своим, я лично прослежу, чтобы ты подох в Португалии, как твой папаша. Всё ясно?       Тео сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Он почувствовал, как ногти впиваются в ладонь, и эта боль была отрезвляющей. Этот ублюдок не имел права упоминать его отца. Его отца, который погиб в одном из сражений на юге Португалии. Не в бессмысленной стычке, а прикрывая отход Сынов, которых даже не считал своими товарищами. Капитан знал это. Знал и всё равно сказал. Потому что мог. Потому что для него Тео навсегда останется сыном человека, которого Аврора похоронила на третий месяц службы. А из-за другого ублюдка, Оклера, Тео теперь должен бросить Гермиону одну в зале, полном Сынов Авроры.       Спорить было бессмысленно. Капитан был не из тех, кто слушает. Он выполняет и ждёт того же от других.       — Ясно, — ответил Тео. Голос прозвучал ровно, но внутри всё кипело.       Капитан развернулся и зашагал прочь, не удостоив его больше ни взглядом. Тео бросил быстрый взгляд в сторону зала. Сквозь распахнутые двери виднелся золотистый свет и силуэты танцующих. Она была там. Или её уже не было? Он не знал. Не видел. Может, Даниэль уже подошёл к ней. Может, она стоит там одна и до сих пор ждёт новостей, ждёт хоть кого-нибудь, кто скажет ей, что всё в порядке. И Тео был единственным, кто мог это сделать. Но этот капитан... этот проклятый, тупой, ничего не знающий капитан...       Капитан уже оборачивался, проверяя, идёт ли Нотт следом. Тео заставил себя разжать кулаки. Заставил себя сделать шаг в сторону своей группы охраны. Заставил себя не думать о Гермионе. Он только что нарушил обещание, которое буквально только что дал Драко. Обещание присмотреть за ней. Обещание не подпускать к ней Гуфье. Обещание, которое он не сдержал почти сразу.