Gmin

      — Блядство, — пальцы замерли на струнах, приглушив звук. — Вот эта связка... между припевом и куплетом. Она должна быть как удар, как падение, а получается просто набор нот.       В доме, где они жили под одной крышей с самого детства, было только одно по-настоящему тихое место – мансарда под самой кровлей.       Калеб сидел в клетчатых пижамных штанах на полу, едва ли не обнявшись с гитарой. За проколотым ухом у него торчал карандаш, которым он периодически выводил и зачёркивал ноты и слова в потрёпанной нотной тетради. На правой руке, державшей гриф, уже виднелось несколько незаконченных, где-то кривых татуировок, из-за которых его едва не отчислили из школы. Повезло, что Калеб был из тех бунтарей, которые больше отличники, нежели истинные вредители.       Он с силой провёл ладонью по лицу, убирая чёлку и смазывая капельки пота на лбу. Потеет, когда фрустрация достигает апогея.       За его творческими муками на протяжении трёх часов наблюдала Муни, всё это время делающая домашнее задание по сольфеджио, лёжа на животе на старом диване. Она собиралась поступать в консерваторию после школы, поскольку была абсолютно «больна» музыкой, как и он.       Чёрные волосы, концы которых были окрашены три дня назад в фиолетовый цвет заботливыми руками Калеба, сейчас непослушным каскадом стекали по плечам при каждом её движении. Рядом лежала заколка-краб, которой она часто убирала волосы.       — Просто дай ей дышать. — бормочет девушка, поднимая чёрные глаза от конспекта. Её попытки понять различия между тоникой, доминантой и субдоминантой почти увенчались успехом.       Калеб резко повернулся к ней, в глазах вспыхнуло раздражение на самого себя.       — Что?       — Ты её душишь. Ты так хочешь, чтобы связка была идеальной, что не даёшь ей просто упасть. — Муни отложила листы, встала и подошла к нему. — Сыграй ещё раз и отпусти медиатор в самом конце. Пусть струны звенят. Сделай грязь.       Калеб замер, уставился на неё. Потом на гитару. Пальцы сами легли на гриф, повиновались. Звук родился жёсткий, рваный, неумолимый, стоило парню сделать отличное от прежних движение. Именно тот удар, то падение, которое он искал последние три часа наконец отскочило нужным аккордом и приятно резануло звук.       Он издал судорожный смешок и поднял на Муни полный благоговейного шока взгляд.       — Ты слышала? — его голос сорвался на шепот. Калеб все еще чувствовал тот самый резонанс в костях, отзвук идеального перехода, который он, казалось, искал целую вечность.       Муни молча кивнула, и в её глазах заплясали чёртики. Она слышала. Она всегда слышала. Слышала не только ноты, но и то, что было между ними – то напряжение, ту неуверенность, которая мешала его музыке вырваться на свободу.       — Ещё раз. — потребовал он, уже не сомневаясь. Пальцы вновь заскользили по грифу, на этот раз уверенно и дерзко. Он не старался, он играл. И когда он добрался до того самого места, медиатор выскользнул из пальцев, ударился о верхнюю деку и упал на пол, оставив струны звенеть вибрацией, которая, казалось, заполнила собой всю пыльную мансарду.       Калеб откинул голову назад и засмеялся громко, с облегчением, почти истерично.       — Чёрт возьми, Мун! Чёрт возьми!       Он вскочил, гитара болезненно упёрлась в его обнажённую ступню, но он не обратил внимания. Парень шагнул к ней, всё ещё сияя широкой, почти безумной улыбкой. От его тела исходил жар, будто он только что пробежал марафон.       — Ты поняла? Это же оно!       — Это оно. — улыбаясь, подтвердила Муни, глядя на него снизу вверх. В такие моменты граница между «названным братом» и «кем-то ещё» становилась призрачной и хрупкой, как паутина. Внутренности казались мягкими и пушистыми каждый раз, когда она видела улыбку на его лице.       Калеб схватил свою тетрадь, торопливо, дрожащими от адреналина пальцами, стал записывать, зарисовывать этот момент, этот аккорд, это ощущение, пока оно не улетучилось.       — Теперь... теперь я знаю, как должен звучать припев. Он должен врываться вот так, — парень пробил кулаком воздух, — без предупреждения. Как удар под дых.       В этот момент, наполненный звенящей эйфорией от результата, снизу раздались шаркающие шаги, и улыбка Калеба слегка потускнела, а ответ Муни умер на кончике языка. Дверь со скрипом приоткрылась, и на пороге возникла фигура Джозефины.       — Опять твой сатанинский джаз-рок? — она устало вздохнула, смерив Калеба взглядом, а затем нежно посмотрела на Муни. — На ужин твои любимые пянсе, звёздочка. Спускайся, тебе нужны силы и энергия для занятий.       Муни улыбнулась и с энтузиазмом кивнула. Пожилая женщина ушла обратно вглубь дома, и Калеб выпустил из лёгких воздух, который неосознанно задержал.       Он не завидует и не злится. Он бы сам подарил этой девушке целый мир и собирался сделать это, но предвзятое отношение от старшего касательно его увлечения и к нему в целом слегка напрягает. Калеб знает, что он далёк от идеального представления порядочного парня; что его внешний вид и одержимость мечтой рвать глотку и струны на глазах у миллионов – не то, что для него хотела Джозефина.       Он до сих пор помнит, как Муни сорок минут обмахивала женщину веером и приносила стаканы с водой после того, как сказал, что не собирается поступать в колледж после школы. Ему не нужно было образование для реализации своей цели.       — Калеб?       Девичий голос приводит его в чувства. Калеб снова посмотрел на неё, и его взгляд был уже другим – острым, сфокусированным, полным решимости.       — Мне нужна группа, Мун, — выдохнул он. — Одному эту энергию не удержать. Мне нужны барабаны, которые будут бить так же больно. Мне нужен бас, который будет ворочать эту грязь. Мне нужен...       — Зейн! — тут же откликнулась Муни. — Позвони ему!       Калеб замер, мысль зажглась в его голове, как лампочка.       Да. Это была идея.

***

      Запах пота и пива по завышенной цене висел в воздухе подвального бара «Бутылка сидра». На низкой маленькой сцене, едва освещенной красно-синими прожекторами, пятеро парней в последний раз проверяли строй.       Ethereal Aether. Название, которое два месяца назад было лишь записью в потрепанной тетради Калеба, сейчас висело на самодельной афише у входа.       Сборка группы стала для него испытанием почти таким же сложным, как и написание песен.       Начал с Зейна – своего давнего, хоть и не самого разговорчивого, приятеля. Тот прослушал демо-запись, записанную на телефонный диктофон, с каменным лицом, а в конце просто кивнул: «Бас будет». Это было всё, что Калебу было нужно.       Потом был Сай, который по слухам был лучшим барабанщиком в радиусе трёх районов и никогда не сбивался с ритма. Калеб разыскал его в подвальном спортзале, где блондин отрабатывал удары по груше. Уговорить его было сложно, но Калеб говорил о музыке с таким же фанатичным блеском в глазах, как Сайлус о победе на ринге. На следующий день барабанщик появился на репетиции, держа в руках пару палочек и букет для Муни. У Калеба тогда впервые задёргался глаз.       Рафаэля с его перфекционизмом и виртуозными пальцами Калеб отыскал в колледже искусств, куда собиралась поступать Муни, подловив после того, когда тот в одиночестве разбирал на гитаре невероятно сложное соло. Раф фыркал и ворчал, что музыка «сырая и грубая», но его маниакальная тяга к сложным вызовам в итоге не позволила ему отказаться. В соавторстве они успели написать несколько песен, тем самым расширив репертуар, который до этого состоял преимущественно из жести про апокалипсис.         Клавишника для группы найти было несложно. Ксавьер писал эмбиентную электронику у себя на чердаке, и Калеб давно следил за его творчеством. Джентльмен с высокими принципами искал, куда бы вложить свою грёзу, и Калеб дал ему шанс.       И вот они все здесь. Пятеро разных парней, собранные волей, упрямством и общей жаждой звука, который не мог родиться в одиночку.       Калеб стоял у микрофона, пальцами нервно постукивая по деке. Он искал в полумраке зала одно-единственное лицо. И нашел.       Муни стояла у стойки бара, отставив в сторону банку холодной колы. В её горле першило от нервного комка. Два месяца ежедневных репетиций, споров о гитарных партиях, ночей, пропахших пиццей и звукоизоляцией их гаража. И вот он их первый сет. Она поймала фиолетовый взгляд и мягко улыбнулась, послав ему беззвучный сигнал: «Ты сможешь».       — Поехали. — прохрипел Калеб в сторону остальных.       Настолько перенервничал, что забыл поздороваться и представиться перед немногочисленной публикой, которая иногда бросала взгляды в сторону новичков. Перед ними уже выступило несколько групп, которые успели порвать и раскачать зал, так что парням необходимо было сделать так, чтобы темпо-ритм концерта не свалился в пропасть, а наоборот взлетел.       Зейн кивнул солисту и его пальцы легли на толстые струны бас-гитары. Сайлус за ударной установкой сжал в руках палочки, его взгляд был равнодушным, хотя нога у него нервно тряслась втайне от всех. Рафаэль с отрепетированным шиком встряхнул длинными волосами, а Ксавьер нашёл ми-минор аккорд на клавишных.       Первый удар Сайлуса по барабанам был резким и точным. Зейн тут же вступил с ровным, низким басом, который ощущался скорее грудью, нежели ушами. И в этот момент врезался гитарный рифф Калеба, тот самый, что они отрабатывали в гараже до тошноты.       Звук заполнил небольшое помещение бара, плотный и немного грязный. Не было никаких «стен звука» или «ударов судьбы», просто громкая, агрессивная вступительная песня, под которую люди у барной стойки перестали разговаривать и повернулись к сцене.       Калеб, прищурившись от света софитов, вцепился в гриф гитары, полностью уйдя в свой рифф. Было видно, как напряглись мышцы на его татуированной руке, и он чувствовал, как медленно, но верно пот начинает просачиваться в ткань его принтованной футболки.       Первые три песни прошли на чистом адреналине. Горстка зевак у сцены начала качать головами в такт. Но потом началось.       Муни, с её натренированным слухом, поняла первой. Голос Калеба в мониторах стал пропадать, превращаясь в хрип. Зейн переглянулся с ним, и на его лице появилось напряжение. Рафаэль, делая свое виртуозное соло, яростно закатил глаза – он перестал слышать самого себя. Их звук, такой отлаженный на репетициях, распадался на части из-за безразличного и, вероятно, пьяного звукорежиссера, который не мог подкрутить на пульте эквалайзер.       Аппаратура предательски шипела и хрипела. Калеб попытался крикнуть что-то техникам за пультом, но его никто не услышал. Он видел, как Сайлус с силой бьет по тарелке, но этот удар тонул в каше из помех. Фрустрация, знакомая до боли, подступала к горлу. Они играли вслепую, как в вакууме.       «Блять, мы тонем, — мелькнуло в мыслях фронтмена, — Мун видит это.»       Именно в этот момент он увидел, как она, стиснув зубы, пробиралась сквозь толпу к звукорежиссерской будке. Не шла, а именно пробивалась, расталкивая локтями рюкзаки и косухи, и лицо её было искажено холодной, убийственной яростью. Девичье сердце колотилось не в ритм мелодии, а в такт уродливому месиву, в которое превращали их музыку.       — Эй! — её резкий голос прорезал грохот, заставив пару человек рядом вздрогнуть.       Звукорежиссёр, пухлый мужчина в грязной футболке, с покрасневшим, одутловатым лицом, медленно повернул к ней голову. От него разило перегаром и пофигизмом.       — Чего случилось, детка? — сипло процедил он, пальцами лениво поведя регулятор высоких частот вниз, окончательно хороня и без того пропадающий в миксе вокал Калеба.       — Всё нормально?! — Муни врезала ладонью по стойке будки. От удара затряслась одна из колонок. — Да ты вообще в ахуе! Бас как под водой, вокал не отличить от воя гитар, а ударник сейчас по головам зрителей пойдет играть, потому что себя не слышит! Дай сюда пульт, пока они там на сцене не передушили друг друга!       Ответственный за звук тупо уставился на неё, его мозг с запозданием обрабатывал информацию.       — Ты... ты кто вообще такая? Уходи, пока охрану не вызвал.       В этот момент со сцены донёсся яростный, отчаянный крик Рафаэля во второй микрофон.       —  Сука, я ничего не слышу!       Ксавьер, обычно невозмутимый, в отчаянии просто ударил кулаком по клавишам, издав какофонический диссонанс.       Этот звук стал для Муни последней каплей. В её позе не осталось и тени неуверенности. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и кажется, даже воздух вокруг неё сгустился и зарядился статикой.       — Я их саунд-продюссер. — рявкнула она и, перегнувшись через стойку, буквально вырвала пульт из рук человека, который должен был отвечать за звук. Он даже попытался что-то промычать, бессвязное и оправдывающееся, но Муни уже не слушала.       Она провела сотни часов на их репетициях. Она знала, как должен звучать бас Зейна, где именно должен врываться пронзительный вой гитары Рафаэля, как клавиши Ксавьера должны окутывать эту бурю, а не тонуть в ней. Помнила каждую репетицию в гараже, каждый спор о громкости, каждый вздох Калеба, когда тот подбирал нужный тембр для вокальной партии.         Муни дёрнула фейдер вокала Калеба так резко, что тот на сцене вздрогнул от внезапной мощи собственного голоса в мониторах. Выкрутила низ для Зейна, заставив его бас-гитару рычать, а не хрипеть. Следом срезала лишние высокие частоты у Рафаэля, превратив кашу в пронзительный, яростный дисторшн. И она вернула Сайлусу его ударные, теперь каждый удар по барабану отдавался в груди, как удар сердца.       Ксавьер встретился с Муни взглядом и коротко, почти незаметно кивнул. Спасибо.       Она стояла у пульта, дыша так же тяжело, как и выступающие, сжимая пальцами край стойки, до сих пор заряженная животной готовностью рвать и метать за них.        Оставшиеся две песни «Ethereal Aether» сыграли с такой яростью и слаженностью, что маленькая толпа у сцены, до этого копошившаяся в нерешительности, взорвалась радостными воплями.       Когда последний аккорд раскатился по бару и сменился оглушительным ревом, Калеб почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он, тяжело дыша, поставил гитару, его футболка прилипла к спине. Ребята хлопали друг друга по плечам, Сайлус швырнул палочки в толпу, а Рафаэль, сияя, раскланивался.       Но Калеб не видел ничего, кроме нее. Спрыгнул со сцены, не чувствуя под собой ног, и прошел сквозь зрителей, которые пытались похлопать его по плечу тоже.       Муни стояла все там же, у выхода из будки, слегка дрожа от выброса адреналина. Увидев его, она широко улыбнулась.       — Ты... ты спасла нас. — выдохнул он, останавливаясь перед ней.       — Я просто сделала то, что должна была. — ответила она, но не успела договорить.       Калеб схватил ее за руку, его пальцы, загрубевшие от струн, обжигающе плотно сомкнулись вокруг ее запястья, притягивая к себе неожиданно близко. Затем поднял ладони и обхватил её лицо, сжимая щёки. Муни растерянно моргнула, но не отстранилась.       — Нет. Ты всегда делаешь то, что должна. Ты всегда там, где нужна. Ты... — Он замолчал, переводя дух. Глаза его горели. — Я не могу больше, Мун.       Подстрекаемый эйфорией и ощущением первого успеха, Калеб обрушил на нее все, что копилось годами, сдавленным комом в груди.       — Я не хочу представлять тебя им как сестру, — его голос был хриплым, сорванным от крика в микрофон. Парень говорил быстро, глотая слова, выдыхая их вместе с остатками напряжения. — Я устал врать.       Он стоял так близко, что она чувствовала, как дрожит его грудная клетка от учащённого дыхания. Запах от него был густой – пыль от сцены, мокрый от пота хлопок футболки, дешёвый дезодорант, не справившийся со своей работой.       — Когда я играю, я играю для тебя. Когда я пишу песни, я пишу о тебе. Эти татуировки... — Калеб с силой провел пальцами по рисункам на своём предплечье, — это всё о тебе. Это наши общие ноты, наша общая боль, наша общая пыльная мансарда! Я люблю тебя. Не как брат. Не как друг. Я люблю тебя так, что это мешает мне спокойно спать по ночам. Так, что я готов был разнести эту гребаную сцену, когда тот урод все испортил, потому что ты смотрела, а у меня не получалось!       Он выпалил это всё на одном дыхании, не давая ей ни слова вставить, не отпуская ее лицо, стоя так близко, что она чувствовала, как дрожит его тело мелкой, частой дрожью перегруженных нервов и выплеснутых эмоций. Воздух вокруг них трещал от пережитого напряжения и этой внезапной, грубой исповеди.       Муни смотрела на него, не отрываясь. Ее черные глаза, подведенные смоляными стрелками, были широко раскрыты, но не от шока. Ее собственное сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах глухим стуком. Щёки горели.       — Наконец-то.       Больше девушка не стала ждать и поднялась на носки, руки сами нашли его шею, вцепились в мокрые от пота волосы на затылке. Их губы неумело встретились – шершавые, обветренные, соленые от пота и сладкие от газировки. Калеб ответил ей сразу, притянув ее за талию так, что пряжка его ремня врезалась ей в живот. Где-то рядом Зейн что-то кричал Рафаэлю, кто-то звякал бутылками, музыка в баре сменилась на другую, более спокойную. Но здесь, у будки, для них ничего не существовало, кроме этого долгого, первого, неидеального и по-настоящему взрослого поцелуя.