Mmin

Три года спустя.

      Калеб сидел на пластиковом стуле во дворе автомастерской, прислонившись к нагретой солнцем кирпичной стене, чувствуя, как пот медленно стекает по позвоночнику. В левой руке он сжимал чёрствый бутерброд, но так и не сделал ни укуса. Пальцы правой нервно перебирали резинку для волос на запястье, растягивая и отпуская её с тихим щелчком. Это был ритм его отчаяния.       Он мысленно перебирал цифры, и они не сходились. В домашнем холодильнике, который гудел, как взлетающий истребитель, оставалась пара банок колы, пакет кефира с истекающим сроком годности и засохший чеснок. Через три дня придёт чек за аренду квартиры, и, если сегодня в мастерскую не завезут тот самый разбитый электрокар, за ремонт которого платили вдвойне, вечером придется звонить Саю и просить денег. Снова.       Последние три года Калеб прожил на износ. Ежедневно по тринадцать часов в мастерской, где он менял масло и чинил тормоза людям, которые смотрели на него свысока, а потом – трёхчасовая репетиция в душном подвале, где пахло сыростью и потом. Он засыпал с гитарой в руках и просыпался от звона будильника, чтобы бежать на ненавистную работу. Взрослая жизнь, которую он так жаждал начать с Муни, оказалась капканом. Его грызли проблемы, которые он старательно душил каждый вечер в объятиях своей девушки и редкими подпольными концертами по выходным.       Не было страшно из-за опустевшего к концу месяца холодильника, когда Муни обнимала его за плечи и гордилась им ежедневно. Не было страшно идти пешком через полгорода, экономя на проезде, когда в ушах ещё стоял оглушительный гул неистового, хоть и немногочисленного зала, а ладони горели от струн.       Адреналин был лучшим наркотиком, и он подпитывал веру Калеба в то, что всё получится. Что скоро перестанет брать у парней деньги, которые уже давно перестал возвращать.       Он был инфантильным дураком, отдавшим душу и жизнь на волю случая, утягивая за собой Муни, которая не сопротивлялась.       Но вера начала давать трещины.       — Бабушка звонила сегодня, — говорила Муни каждый вечер, закутанная в его старый худи, с кругами под глазами. — Опять предлагала мне вернуться домой. Говорит, я «убиваю здесь свой потенциал и желудок».       И каждый раз Калеб сжимал кулаки, чувствуя, как укол вины и стыда пронзает его.       — Я отказалась, — добавляла она.       Жизнь постепенно превращалась в день сурка с тех пор, как Муни закончила школу, поступила в колледж и съехалась с Калебом в однокомнатной квартирке, в которой протекал старый кондиционер и были шумные соседи. Она совмещала работу в кофейне с учёбой, которую ей оплачивала Джозефина.       В конечном итоге Муни начала курить. Сначала втайне от всех, а затем Калеб заметил открытую пачку сигарет на кухонном подоконнике и характерную вонь истлевших бычков в импровизированной пепельнице. Запах табака, въевшийся в её волосы и одежду, стал для него запахом его собственного провала. Он пытался говорить с ней, просил, умолял, но слова застревали в горле. Что он мог предложить взамен? Ещё одну смену в гараже? Ещё одну тарелку дешёвой лапши? Он видел, как стресс съедал её изнутри, оставляя на её лице следы усталости, и молча копил вину, тратя деньги на новые струны, аренду, продукты и милые безделушки для неё, пытаясь купить себе прощение.       Фортуна кокетливо посмотрела через плечо на «Ethereal Aether» в одну из майских сред.       Это случилось после очередной репетиции. Калеб спешил домой, одной рукой сжимая пакет с продуктами (сегодня он купил её любимое мороженое, решив порадовать Муни, хоть это и било по бюджету), а другой лихорадочно набирая сообщение. Он только что уволился. Просто написал начальнику, что больше не придёт и передаст вонючую робу через коллегу. Лицо у него грозилось расколоться пополам от широты улыбки, смешанной с истерическим страхом. Он был свободен. И абсолютно нищ.       Калеб ворвался в квартиру, всё ещё пахнущий бензином, машинным маслом и ветром перемен. Поставил пакет, мысленно поклявшись разобрать его позже.       — Муни!       Она вышла из кухни в растянутом домашнем свитере, с мокрыми от мытья посуды руками. За эти три года её волосы отросли, и когда-то яркие фиолетовые кончики теперь были блёклыми, выцветшими пережитками другой жизни, в которую не было денег вернуться.       Калеб не дал ей вымолвить ни слова, прижал к косяку двери, и его ладони впились в её бока, а губы нашли её в жадном, опьяняющем поцелуе, в котором были все накопившиеся за годы горечь, усталость и вдруг расцветшая, безумная надежда.       — Я еле стою, — хихикала она ему сквозь поцелуй, обняв руками за шею. Муни понятия не имела, что происходит, но ей нравится, когда Калеб такой.       — Я знаю. Я тоже.       Ловко подхватывает её на руки, Муни ногами обхватывает его талию. Калеб несёт её в сторону гостиной, придерживая за ягодицы, даже не пытаясь включить свет.       Свет мог обнажить пыль, лежащую серым слоем на комоде, где валялись гитарные медиаторы и её заколки; неприхотливую традесканцию на подоконнике рядом с пепельницей; груду разбросанной одежды на единственном стуле. Это был не бардак от лени, а хроническая усталость двух работающих людей, у которых к вечеру не оставалось сил ни на что, кроме как упасть и не двигаться. Их близость в последнее время стала такой же редкой, как и эти уборки – стремительной, необходимой, вымученной из последних сил.       Они раздевали друг друга медленно, лениво, как во сне, в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь грязное окно. Её свитер пах домом и кофе; его старая футболка грубой тканью зацепилась за нежную кожу её плеча. Пара рухнула на простецкий диван-кровать, который был свидетелем всех их ссор, мечтаний и ночных кошмаров.       Не было сил даже для полноценного секса, для сложных поз и долгой прелюдии. Была только пронзительная до дрожи нужда в близости, в подтверждении того, что они всё ещё здесь, вместе, и что всё это было не зря.       Его руки потянулись к ней, чтобы снять с неё последние лоскуты одежды, но в розовом тусклом свете от потолочной гирлянды его взгляд упал на собственную ладонь.       В трещинах засохшая смазка, чёрные разводы, въевшиеся так глубоко, что ни одно мыло не берёт. Это были пальцы механика, который целый день копался в чужих поломках, чтобы оплатить их с Муни общие мечты. Этими руками он собирался прикоснуться к ней?       — Подожди, Мун, я… — парень сглатывает и отстраняется, — Я должен помыть руки.       Он мог касаться её усталым, мог касаться её грубым, если она просила об этом, но никогда – грязным. Калеб обещал себе это ещё в тот день, когда они съехались: его руки, которые копошатся в моторах и собирают пыль с подвальных сцен, не должны осквернять её тепло. Её тело было его храмом, единственным чистым местом в его жизни, и он приходил к нему только с чистыми ладонями.              Он поднялся с кровати и, спотыкаясь о разбросанные кроссовки, побрёл в совмещённый санузел. Слышно было, как в крошечной ванной с протекающим краном шумно бьётся вода, как он с ожесточением трёт пальцы, суставы, пространство под ногтями, смывая не только грязь, но и весь этот долгий, унизительный день, все три года этой каторги. Он смывал с себя запах бензина и неудач, чтобы подойти к ней чистым. Чтобы его прикосновение не было напоминанием о гараже, а стало обещанием чего-то нового.       Муни лежала и смотрела в потолок, и каждый звук его действий в ванной отзывался в ней тёплой волной. Скрип крана, шелест полотенца – она читала их как любовное письмо, написанное не словами, а поступками.        Когда Калеб вернулся, его ладони пахли ромашковой отдушкой, но кожа на них была чистой. Снова лёг рядом, и теперь его прикосновения были уверенными, но не менее нежными.       — Прости.       — Дурак, — она улыбается и притягивает его ближе.       В скупом свете гирлянды их тела были лишены глянцевого лоска. На его лодыжке красовался синяк от удара о бас-бочку, а на её талии проступала красная полоса от тугой резинки униформы. Его пальцы скользнули по волоскам на её ногах. В ином состоянии это могло бы вызвать секундное смущение, но сейчас это было частью их общей, неприукрашенной реальности. Они давно перестали быть для друг друга картинкой из журнала; они были домом, где можно не бриться, не притворяться и быть уставшими.       Парень спускался поцелуями вдоль по её телу, прикусил ключицу, левой рукой сжимал мягкую грудь. Дыхание Муни сбилось, рот приоткрылся для сдавленного выдоха, тело постепенно отказывалось слушаться и только и делало, что хотело ещё.       — Я уволился. — внезапно шепчет Калеб в её живот, раздвигая женские ноги шире.       Она замерла. Разум, который постепенно затягивался дымкой похоти, тяжело воспринимал информацию. Ей потребовалась секунда, чтобы просто отделить звуки от смысла.       — Что?       Калеб оставляет влажный поцелуй на внутренней стороне её бедра, а затем плавно сдвигается ниже. Он чувствует, как девушка приятно пахнет. Успела принять душ перед его приходом.         Руками обхватывает ягодицы, ладони находят резинку её хлопковых трусиков с полосатым принтом. Вместо того чтобы просто стянуть их, он сначала проводит большими пальцами под эластичной лентой, ощущая, как Муни вздрагивает. Затем, двигаясь медленно, снимает их с неё, помогая себе и губами, оставляя лёгкие поцелуи на той полоске кожи, что открывается его взгляду. Для удобства закидывает её ноги к себе на широкие плечи.       — Я уволился. — повторяет парень в момент, когда раздвигает указательным и средним пальцами её слегка блестящие от влаги губы. Прежде чем она успевает что-то сказать, он высовывает язык и жадно, без прелюдий, проводит широкую полосу прямо по центру, игнорируя мягкие волоски на женском лобке.       Муни захлёбывается протяжным, сдавленным стоном и её бёдра смыкаются вокруг его головы, прижимая его лицо ближе, глубже. Калеб довольно, глухо мычит, губами обхватывает пучок нервов, создавая вакуум, от которого у неё темнеет в глазах. Он поднимает потемневший взгляд на девушку, которая в этот самый момент выгибается и зажмуривается, пальчиками сминая жесткую, застиранную простынь.       Она пытается. Пытается привести мысли в порядок, выловить из одурманенного сознания вопрос: «Что будет с нами дальше? Как мы будем платить за квартиру?». Но Калеб, читая её панику, плавно вводит в неё средний палец, начиная растягивать её и одновременно с этим выводить безжалостно-точные узоры языком на её клиторе.       Мысли превращаются в пепел. Девушка начинает хныкать чаще, стонать громче. Правую руку он ведёт вниз, к своему возбуждённому, твёрдому члену в боксерах. Стягивает ткань, лениво проводит по всей длине, размазывая влагу с головки и слегка сжимая у основания, чтобы не кончить раньше времени. Он обожает, когда Мун тихо постанывает от его языка и ёрзает, пытаясь получить больше.       — И ещё кое-что, — хрипит он, добавляя к среднему указательный. — Тот продюсер... с «Bitch Rаts» ... Звонил сегодня… Предложил контракт…              Муни сжимается на его пальцах, и Калеб не может удержаться от ухмылки.       — Настоящий. Студия... Гастроли... — каждое слово – отдельный поцелуй, отдельный укус, отдельный толчок пальцев. — По всему... чёртовому... побережью.       Видит, как в её тёмных глазах, полных слёз от наслаждения, вспыхивает букет из шока, неверия, паники.       Он едва держится сам, стараясь дышать ровнее, игнорируя свой каменный стояк, по которому он периодически проводит рукой, когда особенно сладкое хныканье Муни отдаёт приятной пульсацией в паху.       — Я согласился. Парни согласились, но... — Калеб отстраняется, замедляет движения, давая ей прочувствовать каждую букву, — мы выезжаем... только через два месяца… после твоего... диплома.       В этих словах – вся его любовь, вся его взаимная вера в неё. Калеб знает, как для неё важно это образование, этот кусок бумаги, который Джозефина считала единственной целью в жизни. И ему было важно, чтобы Муни поехала с его группой в тур не как приложение, а как полноправная часть этого безумия, с завершённым этапом своей жизни.       — Потому что ты... — выдохнул Калеб, снова обхватывая её клитор губами, заставляя её вздрогнуть.  — поедешь... с нами. Ты должна... быть там.              В этот момент всё внутри неё обрывается. Страх, неуверенность, усталость – всё это смывается накатывающей волной облегчения, благодарности и такой всепоглощающей любви, что её тело, уже бывшее на грани, наконец падает с обрыва. Муни вскрикивает, её бёдра судорожно сжимаются, а пальцы впиваются в его волосы, не в силах отпустить. Оргазм прокатывается по ней не как приятная разрядка, а как катарсис, освобождение от трёх лет борьбы.       И пока её тело бьётся в конвульсиях, Калеб, наконец, позволяет себе отпустить контроль. Он с тихим стоном прислоняется лбом к её дрожащему колену, его собственная рука на члене учащает движения, и через мгновение он кончает, разбрасывая горячие капли на простыню и её ногу. Сдавленное рычание тонет в её затихающих стонах.       Он тяжело дышит, прижимаясь лицом к её коже. Затем медленно поднимается по её телу, покрывая его поцелуями, и прижимается щекой к её мокрому от слёз и пота лицу. Оставляет поцелуи на её мокрых ресницах, виске и в волосах.       — Правда? — выдыхает Мун, всё ещё не в силах поверить.       — Правда, — Калеб падает рядом с ней, обнимая и прижимая к себе. — Всё получилось, Мун. Чёрт возьми, всё получилось. Мы вырываемся отсюда.