Часть 18

Еда появилась перед ними почти торжественно, будто они нарочно хотели произвести впечатление. Стол был заставлен тарелками так, что Келли на секунду растерялась, не зная, куда смотреть сначала. Что-то дымилось, что-то золотилось в свете ламп, рядом стояли чашки, из которых поднимался, сладковатый пар, а дальше, маленькие блюдца с чем-то похожим на пироги, цветные кусочки желе, плитки настоящего шоколада. Настоящего. Она взяла ложку так осторожно, словно боялась, что всё это исчезнет, если она будет слишком резкой. Монти сидел напротив, не сводя глаз с еды, с тем выражением на лице, которое обычно бывает у людей, которые не уверены, что находятся в реальности. Келли зачерпнула первую ложку и на секунду замерла, почувствовав аромат. Он был не резким, не химическим, не искусственным, а… живым. Тёплым. Домашним. Когда она попробовала, тело отреагировало быстрее, чем разум: дыхание сорвалось, по спине прошла дрожь, а в груди непрошено сжалось что-то болезненно-мягкое. Это было не просто вкусно. Это было так, будто её организм вдруг вспомнил, что вообще такое настоящая еда. — Это… — Монти выдохнул, отправив в рот вилку с чем-то, что явно напоминающим запеканку, — Должно быть незаконно. Келли едва не рассмеялась, потому что во рту в этот момент таял кусок чего-то сладкого, и в голове вдруг пронеслось воспоминание о лагере, о серой, вязкой похлёбке, которая пахла дымом, травой и отчаянием. О том, как они ели не потому, что это хотелось, а потому что нужно было. А здесь хотелось. До боли. — Если это и ловушка, — проговорила она, облизывая липкие от сахарного сиропа пальцы, — То самая жестокая в моей жизни. Парень кивнул, запихивая в рот кусочек шоколада и закрывая глаза. — Когда мы сбежим… — пробурчал он с набитым ртом, — Мне будет реально больно прощаться с этим. — Да, — тихо усмехнулась Келли, — Я почти готова продать душу. Но только почти. Они ели так, будто могли не увидеть еды больше никогда. И в каком-то смысле так и было. Когда их наконец вывели из столовой, чувство сытости казалось непривычным, почти тяжёлым, словно внутри тела появился якорь, удерживающий её здесь, в этом странном, слишком чистом и слишком спокойном месте. Коридоры снова потянулись бесконечной белой рекой. Люди в форме шли рядом, не касаясь, но присутствуя такой плотной тенью, что это ощущалось кожей. Келли шла внешне спокойно, почти расслабленно, но внутри неё всё было натянуто, как трос. И тогда она увидела это. Карт-ключ, прикреплённый к поясу одного из охранников. Он блестнул в свете лампы, как случайная удача, как последний шанс. Сердце ударило сильнее. Она изменила шаг на долю секунды, прошла ближе, будто оступившись, будто просто оказалась неуклюжей в этом чужом платье. Её плечо легко задело его локоть, пальцы скользнули, мягко, привычно, почти невесомо. И карта оказалась у неё в ладони. Ощущение было таким острым, что дыхание на мгновение остановилось. Она не посмотрела на неё, не выдала себя ни взглядом, ни жестом, просто спрятала руку, привычно и незаметно, даже для Монти. И это было идеально.  Комната, куда их привели, была похожа на общежитие — много кроватей, металлические спинки, желтые обои и слишком чистые подушки. Дверь за ними закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Но Келли знала: это не звук безопасности. Это звук клетки. Она дождалась, пока шаги охранников отойдут достаточно далеко, и только тогда выдохнула, опираясь ладонями о край ближайшей кровати. — Монти, — сказала тихо. Он уже смотрел на неё, будто чувствовал заранее. Девушка разжала пальцы. Карт-ключ лежал на её ладони, как маленькое, квадратное обещание свободы. Грин медленно выдохнул, и на какое-то мгновение его лицо перестало быть напряжённым, а стало почти мальчишеским, таким, каким оно бывало у него в лагере, когда он не притворялся взрослым слишком рано. — Ты сошла с ума, — пробормотал он так тихо, но это звучало не как упрёк, а как признание.  Она сжала ключ и тут же разжала снова, словно боялась, что он исчезнет. — Монти, это место не спасение, всё здесь, чтобы мы забыли, что нас держат взаперти. Он бросил быстрый взгляд на двери, будто за ними могли стоять уши. — Слушай… — начал он, понизив голос. — Я тоже не верю Уоллесу. Ни этой стерильности, ни улыбкам, ни тому, как они слишком рады, что мы здесь. Но сбежать отсюда, это не выскользнуть из палатки ночью. — Именно поэтому мы должны идти сейчас, пока они думают, что мы сломались, — в её глазах было отчаянное упрямство. — Пока им кажется, что мы играем по их правилам. Грин провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. — И что дальше? Ты украла ключ. Допустим, мы выйдем из этой комнаты. А потом что? Это не лес, Келл. Здесь нельзя просто убежать, куда глаза глядят. Вместо ответа она подошла к стене и присела рядом с панелью доступа. Её пальцы коснулись гладкой поверхности уверенно, несмотря на дрожь. — Видишь эти линии? — она указала на почти незаметный стык в стене. — Тут проходят основные кабели. Они всегда рядом с системами жизнеобеспечения. А если здесь вода и электричество… значит, здесь есть выход. Он замер. Посмотрел на неё не как на подругу, а как на что-то большее. — Господи… — выдохнул Монти, — Ты правда видишь этот ад не как тюрьму, а как схему. — Ад это всегда схема, — горько усмехнулась она. — Тебе нужно было чаще посещать уроки. Парень взглянул на карту-ключ в её руках и кивнул. — Ладно, идем. Пока нас не угостили ещё одной порцией их заботы. Дверь поддалась почти бесшумно, как будто сама гора приняла их решение и отступила на шаг. Коридор встретил их равнодушным светом и вентиляционным гулом. Келли двигалась первой. Не бегом, не украдкой, а уверенно, будто имела право здесь находиться. Она вела Монти туда, где линии на полу сходились неслучайно, где воздух был чуть холоднее, где вибрация стены под ладонью отзывалась живым электрическим током. — Здесь, — прошептала она, прикладывая ключ к панели. Замок щёлкнул слишком громко. Они ещё не успели войти, когда где-то вдалеке раздались быстрые шаги. — Келли… — Монти схватил её за руку. — Нас засекли. Но она уже толкнула дверь. Внутри было темнее, просторнее, шумнее. Технический отсек. Не стерильный, не аккуратный — живой. И они бежали. На этот раз по-настоящему. Не просто убегали из комнаты. Они вырывались из лжи. Сигнал тревоги ударил по ушам и в ту же секунду мир взорвался движением. Двери вокруг начали блокироваться, коридоры наполнились эхом голосов. Охрана. Келли резко свернула в боковой проход, почти потащив Монти за собой. — Не так! — прошептал он, оглядываясь. — Там тупик! — Нет, там аварийный шлюз! Здание для неё было не ловушкой, а механизмом. Переход закончился металлической решёткой, за которой тянулся длинный узкий коридор. Келли провела картой. Ничего. Провела снова, панель мигнула красным. — Чёрт… — сорвалось у неё с губ. — Келл! Слишком поздно. Сзади уже звучали шаги. Все ближе и ближе. Она обернулась и увидела кучу охранников. — Беги, — хрипло сказал Монти. — Нет, — выдохнула она, почти в отчаянии. — Мы вместе… Он толкнул её резко, почти грубо. — Если нас поймают обоих, это конец. Ты должна выбраться. Ты должна рассказать! Его рука соскользнула, когда охранник схватил его за плечо. Монти вскрикнул от боли, резко, глухо. Келли рванулась помочь, но он снова оттолкнул ее и она едва не упала. — Монти! — закричала она, теряя воздух, как будто его вырвали из груди. Он смотрел на неё не испуганно, упрямо. — Беги! Его потащили назад. Она не помнит, как побежала, не помнит поворотов, не помнит лестниц. Помнит только, что сердце превратилось в пепел, а ноги несли его остатки вперёд. Она бежала одна. И в этом одиночестве было больше шума, чем во всех сиренах этого проклятого бункера. Воздух в лёгких резал, как стеклом. Каждый вдох отзывался болью где-то под рёбрами, где ещё совсем недавно билось что-то мягкое, живое, а теперь, сжатое в ледяной ком страха и вины. Монти остался там. Мысль возвращалась снова и снова, как удар. Она не могла позволить себе расплакаться. Не могла замедлиться. Не могла даже обернуться. Потому что если сделает это — останется. А если останется, всё, что он сделал, будет напрасно. Коридор внезапно расширился, выплюнув её в технический сектор. Здесь потолки были ниже, провода торчали из стен, как кишки у вскрытой машины, а под ногами вибрировал пол, здесь где-то внизу билось сердце горы, её электростанция, её кровеносная система. Они выстроили это место так, чтобы оно могло жить столетиями. Сирена снова завыла совсем рядом, и в этом звуке было не предупреждение — приговор. Она свернула резко, почти вслепую, ударилась плечом о металлический шкаф, стиснула зубы, чтобы не закричать, и побежала дальше, цепляясь ладонью за стену, словно та могла удержать её в этом мире. Впереди лестница вниз. И она поняла: если есть выход, он не там, где красиво. Он там, где грязно, шумно и опасно. Ключ в её руке всё ещё был тёплым от ладони. Словно пульсировал, напоминая, ты ещё не свободна, но у тебя есть шанс. Дверь на лестницу не хотела поддаваться, панель мигала жёлтым, потом красным. — Нет, нет, нет… — прошептала Келли, дрожащими пальцами снова прикладывая карту. Позади снова раздались шаги. Она закрыла глаза на долю секунды и приложила ключ иначе, под углом, так, как никогда бы не сделала, следуя инструкциям. Щелчок. Дверь поддалась. Келли ввалилась внутрь и захлопнула её за собой, одновременно сорвав с пояса пожарный топор, висящий в нише у стены. Рубанула по панели управления, не раздумывая. Искры взорвались светом, как маленькие молнии. Лестница погрузилась в полумрак. Снизу тянуло холодным воздухом и сыростью. Вентиляция. Вода. Жизнь. Она спускалась вниз, сбивая дыхание, цепляясь руками за перила, будто за чьи-то нервные пальцы. Жгучая боль в ладонях от свежих ссадин напоминала, ты жива. Ты чувствуешь. Ты не принадлежишь им. Внизу лестница упиралась в круглый технический туннель, влажный, узкий, с трубами по бокам и такой низкой аркой, что идти приходилось почти согнувшись. Здесь пахло железом, водой, старостью. Здесь пахло выходом. Келли бежала по туннелю, скользя по влажному полу, сдирая кожу, ударяясь локтями, коленями, плечами, и впервые за всё время позволила себе заплакать, не от страха, а от ярости. Монти остался у них. На лагерь скорее всего уже напали земляне. Завтра отряд отсюда заберет выживших. И она не имеет права исчезнуть, она должна предупредить. Туннель вывел её в огромный зал, не освещённый, не предназначенный для жизни, а для существования машины. Внизу гремела вода, мощная, чёрная, движущаяся с такой силой, что даже бетон вибрировал. Гидроэлектростанция. Гора дышала и в этом дыхании было её спасение. Келли поняла всё сразу. Если есть внешний доступ, он здесь. Если есть брешь, она рядом с водой. Девушка карабкалась вдоль стены, ощупывая холодный камень, пока пальцы не наткнулись на решётку. Маленькую, узкую, за которой слышался другой звук. Не замкнутый. Свободный. Она сорвала её руками, не чувствуя боли, и пролезла внутрь, царапая кожу, рвя ткань платья, пачкая его в грязи, которая сейчас была красивее любого шелка. И вдруг…Тишина изменилась, звук стал иным. Глубже, живее. Она выползла наружу и мир рухнул на неё сразу. Сырой воздух. Холод. Запах леса. Настоящий. Трава царапнула ладонь. Кейн лежала на земле, задыхаясь, вжимаясь в неё, как в единственную надёжную поверхность этого мира, и чувствовала, её сердце всё ещё бьётся. Она выбралась. Но в груди вместо радости жгло. Свобода имела вкус крови. Поднялась на дрожащие ноги и оглянулась. Гора стояла чёрной громадой. Тихая, ровная, невинная. Как все тюрьмы снаружи. — Я вернусь, — прошептала она в темноту, в камень, в толщу, в которой остался её друг. — Клянусь. И побежала в лес. К тем, кто ждал. К тем, кто ещё не знал, что кошмар только начался. Келли бежала, не выбирая направление, только прочь. От бункера, от света, от голосов, от места, где воздух был стерильным и опасным, как нож. Лес сомкнулся вокруг неё почти сразу, ветки царапали лицо, цеплялись за волосы, корни пытались сбить с ног, но она не останавливалась. Не позволяла себе даже думать о том, что за её спиной могут быть шаги. Потому что если подумать, можно замедлиться. А если замедлиться, можно исчезнуть. Сирены больше не слышались, но тишина здесь не была безопасной. Она была слишком плотной, слишком внимательной. Каждый треск ветки казался шагом, каждый шорох дыханием в затылке. Келли пряталась за деревьями, вжималась в стволы, сливалась с тенями, перебегала небольшие овраги, останавливалась на секунду, чтобы прислушаться, и снова срывалась с места. Платье рвалось о колючки, ткань пропитывалась потом и грязью, ступни горели от боли, будто она бежала по углям, но эта боль была настоящей, правильной. Она напоминала, что она ещё здесь. Что не лежит под лампами, привязанная к койке. Что у неё есть ноги, которые могут нести её куда угодно, только бы подальше. Она не знала, куда бежит. Лагерь мог быть где угодно. Лес переворачивался, направления стирались, звёзды скрывались за кронами, и в какой-то момент стало ясно, она потеряла ориентиры. Север, юг, восток и запад рассыпались в голове, как песок между пальцами. Она шла наугад, доверяясь не логике, а телу, которое хотело одного — жить. В какой-то момент она услышала голоса. Далёкие, глухие, чужие. Девушка вжалась в землю, спряталась в зарослях папоротника, заставив себя не дышать. Сердце билось так громко, что ей казалось его услышат первее, чем её саму увидят. Ветки качались от чьих-то шагов. Свет фонарей мелькал между стволами, вырывая из темноты клочья леса, как трофеи. Келли прижала ладонь ко рту. Тепло своего дыхания казалось опасным. Люди с горы шли цепью. Медленно, уверенно. Они знали, как искать. Они знали, как ждать, пока загнанный зверь начнёт ошибаться. И Кейн знала это тоже. Она уже была дичью раньше. В лагере. В космосе. В мире, который не прощал слабости. Она отползла назад, прижимаясь к земле, чувствуя влагу мха на запястьях, холод почвы под грудью, и вдруг корни. Провал. Тьма. Келли скатилась в углубление между камнями, ударилась боком, едва не вскрикнула от боли, но тут же вжалась глубже, в нишу, прикрытую свисающими корнями и ветвями. Земля пахла гнилью и дождём, но этот запах был родным. Лесным, дивым. Голоса прошли совсем рядом. Она видела сапоги. Слышала дыхание. Разборчивые слова, от которых внутри всё сжималось в узел. Её искали. Ею дышали. Она была их мишенью. Но время, упрямое и выматывающее, работает не только против беглеца. Оно точит и охотника. Постепенно шаги начали удаляться. Свет стал реже. Голоса растворились в глубине чащи, как будто лес проглотил их, не оставив следа. Келли не двигалась долго. Слишком долго. Пока мышцы не начали дрожать от холода. Пока страх не сменился тупой тяжестью усталости. Пока мысли не стали вязкими, медленными, как будто ей пришлось тащить их через болото. Когда она выбралась, уже темнело иначе. Лес менялся. Птицы начинали шевелиться, ветер становился другим, дышащим. Ночь отходила медленно, как зверь, который проиграл, но ещё не готов признать это. Она брела, спотыкаясь, почти вслепую, пока не заметила тёмное пятно между камнями. Пещера. Невзрачная, но внутри сухо. Келли рухнула на землю, прижав колени к груди, спрятав лицо в сгиб локтя, и когда позволила себе закрыть глаза, дрожь накрыла всё тело сразу. Настоящая, вытряхивающая остатки сил. Она заснула, не зная, сколько времени у неё есть. Но зная одно, пока она дышит, они ещё не проиграли. Очнулась от холода. Не резкого, а упрямого, такого, который пробирается под кожу медленно и заставляет тело сдаться раньше, чем разум успевает понять, что замерзает. Камень под ней был влажным и жёстким, плечо ныло от неудобной позы, волосы спутались и липли к лицу, а платье за ночь стало тяжёлым, пропитавшись запахом земли и сырости. Она с трудом приподнялась, опираясь ладонями в холодный пол пещеры, и секунду просто сидела, не двигаясь, позволяя миру вернуться в голову. Перед глазами плясали пятна света, в ушах ещё стоял отголосок вчерашних шагов, будто её всё ещё преследовали, будто лес до сих пор дышал в затылок. Когда зрение прояснилось, Келли машинально осмотрела себя. Платье было разорвано на подоле, заляпано грязью и кровью, своей, чужой, лесной, уже не понять. Кожа на руках была исцарапана так, словно её провели через колючую проволоку, синяки наливались под глазами тяжёлой тенью, губы пересохли до трещин. Она выглядела…измученно. Выбралась из пещеры, щурясь от света. День стоял глухой, сероватый, будто солнце не решалось по-настоящему показать себя. Лес выглядел иначе, чем ночью: не страшнее, честнее. Видно было, как он дышит, как колышутся кроны, как между корнями бежит тень. Она не знала, куда идти. Стояла, оборачиваясь, словно от одного поворота головы должна была вдруг найти ответ, направление, знак. Ничего. Тогда она сделала единственное, что умела лучше всего, когда всё рушилось. Пошла. Путь предстоял долгим. Сначала цепляясь взглядом за любое движение, за каждый хруст под ногой, потом просто ставя шаг за шагом, будто ноги знали больше, чем голова. Иногда она останавливалась, прислушивалась, замирая, как зверь в высокой траве, потом снова продолжала путь. В какой-то момент деревья стали редеть. Лес стал светлее, воздух суше. И вдруг сердце ударило сильнее не от страха, а от странного, болезненного узнавания. Металл. В воздухе появился запах металла. Она ускорилась. Сначала перешла на бег, потом практически сорвалась, уже не думая ни о боли, ни о царапинах, ни о слабости. Сквозь ветви проступал силуэт, знакомый до дрожи в пальцах. Челнок. Серый, грязный, родной. Келли выскочила на поляну, спотыкаясь, едва не падая, и остановилась, будто кто-то вырубил свет внутри неё. Пусто. Ни движения. Ни голосов. Ни огня. Ни его черной макушки. Сердце стукнуло так, будто распалось на части. Она подошла медленно, не веря, надеясь, что они просто спрятались, что сейчас из-за корпуса выйдет Беллами, появится Рейвен, кто-нибудь, кто скажет, что она пришла не зря. Но тишина стояла глухая. Чужая. Не оставляющая места фантазиям. Келли опустилась на землю у борта челнока, будто в ней внезапно выключили силы. Пальцы вцепились в колени, плечи задрожали, а потом всё, что держалось внутри изо всех сил, прорвалось. Она заплакала больше не сдерживаясь. Но сквозь слёзы взгляд вдруг зацепился за что-то странное на корпусе корабля. Царапины. Не случайные. Нарочно выведенные острым предметом буквы. Келли вытерла лицо рукой, словно это могло прояснить мир, и подползла ближе. Буквы были неровные, кривые, будто писали в спешке. «Кларк, возвращайся домой. 22 километра на юго-запад. Мама.» Она перечитала ещё раз. Медленно. И что-то внутри неё сначала оборвалось… а потом вспыхнуло так ярко, что на секунду стало физически больно дышать. Это было не для неё, но это было о них. Эбби здесь, на Земле. Значит, Ковчег не исчез, не растворился в пустоте, он был здесь. Они были здесь. Келли закрыла глаза, и внутри всё разом изменилось. Пустота сменилась чем-то горячим и отчаянным, не похожим на надежду — больше, выше, сильнее. Если они здесь… Если Эбби жива… Тогда… Мысль о матери Кларк догнала мысль об ее отце. И сердце колотилось уже не от боли, а от невозможности вместить радость. Она встала, почти засмеявшись сквозь слёзы, коснулась ладонью надписи, как будто это было плечо живого человека. Келли развернулась. Юго-запад. Она не знала, сколько сил у неё осталось, но знала одно, теперь она не просто выживает. Теперь она идет туда, где ее родные люди. Девушка шла, пока небо не начало темнеть, словно кто-то медленно тушил свет в огромной комнате мира. Сначала сумерки просто легли на плечи, потом стали гуще, холоднее, и лес вокруг будто выдохнул ночным страхом. Ноги уже не слушались, не болели, а именно не слушались, как чужие, одолженные на последний отрезок пути. Иногда она спотыкалась и злилась на себя за слабость, иногда ловила себя на том, что буквально считает шаги, потому что если перестанет, то просто сядет и уже не встанет. Она шла на силуэт, на свет между деревьями, на странное, неуверенное свечение, которое не принадлежало ни луне, ни звёздам. И чем ближе становился этот свет, тем больше внутри поднималась тревога: слишком правильные тени, слишком ровные линии, слишком… человеческое, чтобы быть просто лесом. Когда между стволами наконец проступили очертания ограждения и рассеянные огни прожекторов, Келли остановилась инстинктивно. Сердце ударило так сильно, что в ушах зашумело. Это был лагерь. Не их старый, не тот, где пахло дымом и страхом, где всё держалось на нитках. Этот выглядел иначе, собранно, строго, будто каждый объект стоял на своём месте по чьему-то холодному, аккуратному плану. Она сделала шаг вперёд и его тут же отрезал резкий, сухой звук. Выстрел в землю рядом с её ногами вспорол тишину и поднял в воздух фонтан грязи. — Стой! — раздалось из темноты. — Подними руки! Келли дёрнулась, едва не потеряв равновесие, и послушно подняла руки, чувствуя, как пальцы дрожат от холода и страха. — Я… — начала она, но следующий голос перебил её. — Не двигаться! Ещё шаг и стреляем без предупреждения. Свет фонаря ударил в лицо так резко, что Келли пришлось зажмуриться. Когда она снова открыла глаза, перед ней стояли люди с оружием, напряжённые, готовые, чужие до каждой складки формы. Она вдруг остро, до боли, поняла, как выглядит сейчас: грязная, в рваном платье, бледная, с пустыми глазами. Легко принять такую за дикарку. Легко не услышать тех, кто слишком устал, чтобы кричать. Из-за спин охраны вышла женщина постарше, в ней было что-то спокойное, почти суровое, такое бывает только у тех, кто пережил достаточно, чтобы больше не паниковать. — Осветите её лицо, — тихо приказала она. Фонарь поднялся чуть выше. Женщина шагнула ближе. Вгляделась. Не торопясь, с той внимательностью, которая не отпускает добычу, а ищет истину. И вдруг её взгляд изменился. Не резко. Не театрально. Но Келли увидела этот сдвиг. — Подождите… — сказала она уже другим тоном и подошла ещё ближе, вглядываясь в черты, в линию скул, в знакомую, почти родную усталость в глазах. — Ты… дочь Маркуса? Имя отца пронзило грудь током. Келли хотела ответить, но слова застряли в горле. Она только кивнула, и этот кивок отнял у неё последние силы. Женщина резко обернулась к охране. — Опустите оружие. Немедленно! Кто-то поспешно убрал винтовку, кто-то из бойцов переглянулся, будто не сразу поверил. — Несите её. Аккуратно. И Келли вдруг перестали держать за угрозу. Её поддержали под руки, и это простое человеческое прикосновение вдруг стало последней каплей. Мир поплыл. Она позволила себя вести, не идти, не бороться, а именно вести, как ведут домой того, кто слишком устал, чтобы дойти сам. Лагерь раскрывался перед ней клочками: ровные палатки, светящиеся окна, люди, которые смотрят не с ненавистью, а с любопытством и тревогой. Запах еды. Тепло от генераторов. Чужие голоса, которые звучат… живыми. Она видела всё будто через воду. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Лица мелькали и исчезали. Ей казалось, что она идёт сквозь сон, который вот-вот рассыплется, если она моргнёт. — Все, ты дома — услышала она над собой и почувствовала, как её перехватывают крепче.  Слово «дома» ударило мягко, но больно. Келли не была уверена, что это правда. Она не успела спросить про Беллами. Про остальных. Потому что без них, это никогда больше не будет домом. Сознание уходило медленно, по сантиметру, как вода, которая отступает с берега. Последнее, что она почувствовала, это тепло чьих-то ладоней и ощущение, что её больше не тянут… а держат. А потом тьма накрыла её осторожно, почти ласково. Келли приходила в себя медленно, будто выныривала из густого, тёплого тумана, который не хотел отпускать её обратно в реальность. Сначала было ощущение света за веками, затем глухая боль в висках и странная пустота в теле. Она открыла глаза не сразу, только после второго, неуверенного вдоха, и первое, что увидела, было знакомое лицо, нависшее над ней слишком близко. — Господи… — прошептала женщина, заметив её взгляд. — Ты очнулась. Келли моргнула, позволяя картинке собраться в единое целое, и только тогда узнала её. Эбби. Не женщина из бункера. Не чужая в белом халате. А та самая Эбби. С Ковчега. Та, что приносила ей и Джейку лишнюю кружку чего-то горячего, когда они зависали в техотсеке до ночи. Та, что умела смеяться даже тогда, когда станции ломались, а воздух считали по минутам. — Эбби?.. — выдохнула Келли так тихо, будто боялась спугнуть её этим звуком. Та сразу наклонилась ближе, провела пальцами по её волосам, так осторожно, словно касалась хрупкого стекла. — Я здесь. Ты в безопасности. Ты в лагере Ковчега. Это слово лагерь отозвалось где-то под рёбрами болезненно и тепло одновременно. — Как ты себя чувствуешь? — мягко спросила Гриффин. — Болит что-нибудь? Блондинка прислушалась к себе. Тело всё ещё было тяжёлым, но боли почти не было, лишь тупой след в мышцах и странная пустота внутри, как будто там долго жила паника и только сейчас съехала, оставив пыль. — Нормально… — хрипло ответила она, сглатывая. — Голова только… Эбби кивнула, быстро проверив капельницу и глядя на неё уже профессионально, но всё равно слишком по-человечески. — Где ты была, милая? — спросила она осторожно. — Что с тобой случилось? И тогда всё посыпалось из неё сразу, будто она держалась только на том, чтобы дойти до этого разговора. Гора, бункер, стерильные коридоры, люди в костюмах, Монти, Данте Уоллес, разговоры о радиации, побег, ночь в лесу. Она не подбирала слова, говорила так, как вспоминала, сбивчиво, иногда с паузами, в которых дыхание становилось слишком тяжёлым. Эбби слушала, не перебивая. Иногда только прикрывала глаза, будто что-то складывалось в её голове в слишком жуткую мозаику. Когда Келли наконец замолчала, в палате повисла тишина, плотная и нехорошая. — Первый отряд… — прошептала Келли вдруг, будто вспомнила что-то острое и важное. — Он говорил, что отправят следующий… за остальными из лагеря. Слова Данте всплыли в памяти так ясно, будто он стоял прямо рядом. Эбби нахмурилась. — Ты права... Из вашей сотни мы нашли только четырех человек. Кейн резко повернулась к Эбби, забыв о слабости. — Беллами. Где Беллами?! Голос сорвался. Внутри неё тут же вспыхнуло острое, болезненное видение: он мечется по лесу, зовёт её по рации, а потом просто бьёт по ней ладонью, не желая принимать тишину. Она слишком хорошо знала, каким он становится, когда злится. Эта глухая тьма за его глазами. Этот яростный холод. Он сходил с ума. Она чувствовала это так остро, что едва не задохнулась. Гриффин не отвела взгляд. — Он ищет тебя и остальных. Украл оружие и сбежал отсюда при первой возможности. Его невозможно остановить. Келли медленно опустилась обратно на подушку, чувствуя, как боль сжимает грудь. Идиот… — думала она с бесконечной нежностью и страхом. — Ты же убьёшь себя… Она сжала простыню. Потом вспомнила ещё одно. Настолько важное, что сердце дало болезненный толчок. — Эбби… — её голос стал тоньше. — Мой отец… Женщина улыбнулась почти сразу, будто именно этого вопроса ждала больше всего. — Маркус здесь, — мягко сказала она. — Все в порядке. Эти слова словно ударили током. Келли не успела ничего сказать. Дверь позади Эбби открылась. И она увидела его. Отец стоял в проёме, уставший, в той же куртке, в которой она помнила его ещё на Ковчеге, только будто ставшей на нём на размер тяжелее. Он замер, увидев её открытые глаза, и на секунду стал похож на человека, который не верил собственному зрению. — Келли… — выдохнул он. И этого оказалось достаточно. Она вскочила с кровати так резко, что Эбби ахнула, но удерживать её было бесполезно. Ноги задрожали, иголка вылетела, но она всё равно дошла до него и врезалась в объятия, как будто врезалась в единственную оставшуюся в мире точку опоры. — Ты жив… — всхлипнула она, сжимая его куртку до боли в пальцах. — Ты правда жив… Мужчина обнял её так крепко, как будто боялся, что она исчезнет, если ослабит руки хотя бы на миг. — Тише, тише… — прошептал он, прижимая её к себе. — Я здесь. Я никуда не делся. Это ты меня напугала, слышишь? Она плакала, не стесняясь, не сдерживая ничего. Слёзы катились горячими дорожками, и в этот момент ей было всё равно на их прошлые ссоры, на тяжёлые разговоры, на молчание, которое длилось месяцами. Потому что она почти неделю жила с мыслью, что его больше нет. А теперь он был здесь. Живой и настоящий. — Я думала… — задыхалась она. — Я думала, что вас больше нет… что я одна… — Нет, — твёрдо сказал он. — Ты никогда не была одна. Он отстранился совсем немного, держа её за плечи и вглядываясь в лицо. — Ты выросла, — тихо сказал он с кривой улыбкой. — И всё равно умудряешься убегать туда, куда нельзя. Келли хлюпнула носом сквозь смех и слёзы. — Генетика, — пробормотала она. — Упрямство по отцовской линии. Маркус фыркнул, наклонился и лбом коснулся её лба. — Главное, что ты вернулась. Она кивнула, всё ещё не веря до конца, что это происходит. За её спиной Эбби тихо закрыла дверь, оставив их в этом коротком, хрупком «сейчас», где не было ни бункера, ни плена, ни леса. Только отец. И чувство, что мир хоть где-то на этом куске земли снова стал настоящим.