Часть двадцать вторая. Наконец-то – дома

      Выбежав из дверей, я шустро помчалась в сторону лестницы.       Оставалось совсем немного, пока всё здесь не оживёт.       — Эй, горилла, беги к воде, — послышался глухой голос Диффундии из внутреннего кармана моего пальто.       «Вот чертовка!» — беззлобно подумала я и прохрипела:       — А что там?       — То, что перенесёт нас, — пропищал голос из кармана.       — А ты чего сломалась-то? Почему не можешь нас переместить? — До фонтана бежать было как до Китайской стены, а Диффундия вот тут, рядышком была.       — Я никогда не ломаюсь! — Даже слыша её глухой голос, я различала снобские ноты этого царского таза. — Эти чёртовы людишки везде здесь повпихивали чёрный камень, — недовольно сказала она.       — А как нам вода поможет? — Когда я только зашла в этот огромный особняк, то обратила внимание, что из окна, где была моя спальня, был пруд с тремя фонтанами. Нужно теперь бежать в сторону спальни, и где, блин, моя спальня, чёрт разберёт этот лабиринт. — Диффундия, где моя спальня?       — А мне откуда знать, где должны спать гориллы! — Тут же раздался её мерзкий голосок.       — Диффундия! — рявкнула я.       Через ткань пальто я чётко ощущала недовольство Диффундии.       — Тебе надо сейчас повернуть налево, вверх по лестнице, и потом направо, третья дверь — твоя спальня, — прочеканило это маленькое рогатое существо.       — Вот сразу бы так, — сквозь зубы процедила я.       Пока ещё не было слышно стражников, и у нас было в запасе пару минут. Я со всех ног помчалась по лестнице и вот уже на повороте — дверь.       Открыв её, забегаю и вижу Ло.       Он держит в руках Старика.       Я остановилась. Диффундия стала шипеть, чтобы я поторапливалась, а ревизор в ухо шептал, что моя любовь к Ло должна была закончиться, как только я услышала, что он и не подумал меня освободить из тюрьмы.       Поставила Ло, отдала ему Диффундию.       — Что ты делаешь? — одновременно заговорили эти двое.       Не став отвечать, я посмотрела на Ло.       — Тори, как думаешь, я попаду в ад? — тихо проговорил он.       — Тебе виднее, Ло.       Помолчав, а затем безмолвно, шевеля только губами, задал он вопрос:       — Ты меня когда-нибудь любила? — Ло теребил единственную руку Старика.       — Ты стал моим братом, Ло. Самым любимым братом, — также еле слышно проговорила я.       Он поднял свои зелёные глаза на меня и печально посмотрел.       — Знаешь, Тори, я поэтому и хотел уйти в церковь. Понимал, что ты никогда не захочешь быть со мной, — его голос звучал как треснувшая флейта, звуки-капли которой падали из её надломленного нутра.       — На свой семнадцатый день рождения я загадала желание. Помнишь, что ты попросил тогда? — проговорила шёпотом я, глядя в зелень его глаз.       — Помню: «чтобы мы никогда не расставались», — прошептал он едва слышно.       — Я тогда загадала: хочу полюбить тебя так же, как и ты меня. — В воздухе повисло безжизненное молчание, а затем Ло дёрнулся, словно от пощёчины. Слёзы стали падать из его изумрудных глаз тихо, без единого звука.       Взяв на руки притихших ревизора и Диффундию, я подошла к окну, открыла его, поднялась на подоконник и, уже прыгая в ночную тишину, произнесла:       — Прощай, мой старый друг.       Падение было болезненным: вода приняла меня отчётливым колючим ударом, и я вместе с ревизором и Диффундией погрузилась на илистое дно.       Диффундия, которая ещё недавно была не больше моей ладони, стала менять свой облик. Те плавники, что были внизу её брюха, стали вылазить, и вот уже тело лошади стало телом огромного морского чудища. Рыба, что имела голову царской Диффундии и все те же шесть рук, только вот размеры стали у неё колоссальные.       Диффундия развернулась во весь свой исполинский размер, и её рот, что был таким крошечным в её кабачковом размере, растянулся в жуткую зубастую улыбку, и она стала очень походить на свою соседку по дому милашку Лиц; схватив нас своими руками, она в одно мгновение проглотила меня, а затем и ревизора.       Оттолкнувшись от дна своим мощным хвостом, Диффундия проплыла метров двадцать и оказалась на поверхности пруда, в одночасье из её рыбьего тела проснулись два рваных крыла, и вот уже мы летим, набирая высоту с небывалой скоростью.       Теперь у нас было новое местоположение, но обзорность в нём была не хуже, чем у вертолёта Еврокоптер EC130.       — Диффундия, а ты ничего такая, — с восхищением проговорила я.       — Да уж получше некоторых горилл! — раздался рокот, который мог бы и горы разрушить.       Я смотрю на фигуру в окне, и ночной ветер игриво балуется с чёрными волосами человека, у которого были самые зелёные глаза во всём мире.       — Сержант, так ты его любила? — задал ревизор вопрос, который не давал ему всё это время покоя.       Я посмотрела на напряжённую физиономию Торинса, который так старался делать вид, что ему это и не очень интересно, но в то же время всё в нём выдавало его отчаянное любопытство.       — А какая тебе разница, ревизор. Это тебя, мой дорогой Торинс, не ка-са-е-тся, — медленно проговорила я.       — Как это не касается?! — моментально возмутился он. — Ещё как касается!       Я решила округлить удивлённо свой глаз.       — А тут поподробнее, пожалуйста, — чуть ли не пропев, предложила я.       Но ревизор был бы не ревизор, и он стал мяться и что-то себе бурчать под нос.       Я перестала на него обращать внимание.       — Эй, Диффундия, а куда мы направляемся?       — Домой, — прогрохотал её оглушительный голос.       «Домой? А что же это за дом такой?» — хотела я у неё спросить, но меня опередил ревизор.       — Сержант, сержант, — тихо позвал он меня, — это из-за меня ты потеряла своё ядро? — с придыханием спросил он.       — Что? — Тут уж мой глаз сам округлился от изумления. — Ты чего такое говоришь? Стресс на тебя так действует? У тебя температура? — я потянулась рукой к его лбу, но ревизор с досадой остановил меня.       — Т-Тора, т-тогда же в той комнате — это б-была ты. Ты тогда о-тдала своё яд-дро из-за меня!! — еле сдерживая слёзы, заикаясь, проговорил Торинс.       Ох, снова эти его слёзы.       — Торинс, что за глупости. Отдала я его не из-за тебя. Ты там такой же был, как и я. Не бери на себя лишнее. Тебе вообще было десять лет, — гладя его по голове, успокаивала я.       — М-мне бы-ы-ло четырна-а-дцать, — смахивая слёзы, поправил он меня.       — Это тогда, конечно, меняет дело, коварный князь тьмы, — со смехом сказала я.       Ревизор поднял на меня свои самые красивые глаза в мире и посмотрел в недоумении.       «Боже, какой же он красивый — этот грозный ревизор», — с теплотой думала я, рассматривая его заплаканное лицо.       — Ты не злишься? — вытирая неаристократическую соплю, спросил меня этот дворянин.       — А надо? — переспросила я его.       — Не надо, — уже почти вытерев все свои сопли, сказал он.       Через мгновение слёзы высохли, сопли закончились, а настроение ревизора заняло отметку «хочу обнимашек». И он полез ко мне, так и норовя меня задушить.       — Ревизор, раздавишь, — просипела я, когда он со всей силой схватился за мою шею.       — Тебя не раздавить, — уткнувшись мне в горло, прогундел он.       — Ревизор, а ты что, на самом деле принял бы стикф? — через какое-то время спросила я у него.       Ревизор смотрел в окно-брюхо и, не поворачивая головы, ответил мне:       — Конечно же, да.       — Так ты знал, что он не настоящий? — удивилась я.       — Конечно же, нет.       — Эй, ревизор, что это за ответы такие, давай поподробнее, — краткость, конечно, сестра таланта, но всё же я хотела услышать подробности.       Ревизор вздохнул и с сожалением отвернулся от обзора.       — Я знал только, что в Ледо стикфы какие-то не такие, как в Кодо. Но также знал и то, что даже эти стикфы дают силу. Там не должно было быть кана. Хотя я точно не уверен, но я хотел его съесть. Мне надоело, что от меня толку совершенно никакого, я только под ногами у тебя всегда путаюсь, словно какая-то собачонка. — Ревизор смотрел прямым взглядом и выглядел печально. — Я подумал, что он сделает меня сильнее, и я буду более полезен для тебя, — совсем уж грустно произнёс он.       — О-о-о-о-о, вот оно значит как. То есть если бы ты его сожрал, а там оказался кан, мне бы пришлось тебя спасать снова—заново, и в который раз бы я куда-то переместилась и заодно заработала очередной кровавый порез. — Я смотрела на него, немного прищурив глаза и слегка улыбаясь. — Об этом ты не подумал?       — Так, я же т-тебе сказал, что в Ледо нет стикфов с каном, — немного покраснев и слегка заикаясь, произнёс он.       — Ты сказал, что там не должно быть кана, но ты точно был не уверен, — поправила я его.       — Да что ты снова к словам цепляешься?! — начал возмущаться Торинс. — Всё равно в итоге ты его и съела! Чего теперь вспоминать. — Сказав это, он тут же отвернулся и уставился в окно-брюхо.       — Эй, Торинс, а почему ты мне не рассказал, что ты носитель пси и сигмы-элементов, когда я на реке у тебя спросила? — я решила выяснить моменты, которые застряли у меня в голове.       — Потому что подумал, что если ты узнаешь, что у меня есть сигма, то точно захочешь воспользоваться донорством, и тогда стало бы совершенно неясно — ты хочешь со мной быть или ты хочешь получить от меня элемент, — ровным, чётким голосом отвечал он, и опять же не смотрел в мою сторону.       — О как, Торинс, а сейчас самое время мне обидеться на тебя, — я встала и собралась сесть в дальний угол этого чудо-брюха, показывая всю глубину задетых моих чувств. Ревизор повернул свою голову, снова в его глазах заблестели капли слёз.       — Вот и уходи туда, — уронил он, дерзко смотря на меня.       — Торинс, вообще-то я сказала, что это я обиделась, ты-то чего такой обиженный? — мне стало смешно от этого забавного диалога.       — Потому что я хочу услышать от тебя, что ты и в Лесу правды вернулась не из-за блинов и в Анхеи поехала не из-за протезов! — с волнением промолвил он.       — Торинс, мне кажется, что только глухой не слышал мои признания тебе, и ещё мне кажется, что только я и делаю, что признаюсь тебе, чего, впрочем, не скажешь о тебе, Ваше Высочество, — расплылась я в усмешке, пристально глядя на розовеющего Торинса.       — То есть твой ответ «да, из-за меня»? — наконец-то выдыхает он победоносно.       Я смотрю на этого маленького хитрюгу, медленно киваю, окончательно сдавшись на его манипуляции.       Всё-таки я была всего лишь слабым великаном, который не выдерживал своих собственных чувств.       ***       Поднимаюсь по лестнице, в руках у меня поднос, на котором приготовленная мною яичница, бекон, два тоста с джемом и свежесваренный кофе, маленькая вазочка, в которую воткнуты синие ирисы.       Аромат кофе приятно щекочет нос.       Дохожу до двери, хватаюсь левой механической рукой и тихонечко открываю её.       Замерев на пороге, я вижу точёную фигурку на огромной кровати. Подхожу к столу, кладу поднос и бесшумно ложусь на кровать.       Передо мной узкая белоснежная спина. Хрупкая, нежная, с уязвимым очертанием лопаток и пробивающимися позвонками через кожу. Дотрагиваюсь до чёрных мягких волос и провожу пальцем вниз до изящной шеи, дохожу до большой ромбовидной мышцы, заныриваю под одеяло и скольжу до поясницы.       Под моей рукой зашевелились, и Торинс, томно потянувшись, разворачивается ко мне. Я застываю — такой он нежный, тягучий, словно какое-то сказочное существо, про которое я читала в детстве.       Сонное лицо с ещё не проснувшимися глазами утыкается мне в шею, он шепчет хрипло-капризно:       — Принесла, как я люблю?       — Принесла, как ты любишь. — Он устраивается на моей ключице, сухими губами сцеловывает учащённый пульс на венке и легко сползает с кровати.       Утренние лучи солнца мягко скользят по его мраморной коже, заставляя зажмуриться от увиденного.       — Тора, сегодня Люко придёт с сестрой? — сюрпая кофе, сидит это древнегреческое божество, совершенно не стыдясь своей наготы.       — Угу. — Я лежу и не могу поверить, что ровно три года назад Диффундия нас переместила в место, которое стало нашим домом. Ганс в конечном счёте была тем, кто смог установить мне механический протез, а рядовой Люко и его сестра два года назад очутились на пороге нашего бара. Симтос тоже был с ними, но через пару месяцев он продолжил своё путешествие.       Про механиков Анхея до сих пор ходят разные слухи и как они оживляют мёртвые ткани.       К нам иногда захаживает Приска, но Лиц мы впускаем, только когда бар «Стар Блю» погружается в ночную дрёму.       Диффундия перестала быть вазой, и теперь она — кресло, на котором может сидеть только Торинс.       Мой левый глаз по-прежнему не видит, но — главное, что великан Тора наконец-то нашла своего лилипута.