История 9.4. А что, если… Этюд четвёртый: фа минор

      Ревность. Нападение. Домашний концерт       8 декабря 2000 года       Четверг       00:17       — Друня, Друня, очнись! — совершенно не контролируя голос, выкрикиваю я её имя.       Долгожданная сирена скорой, и вот уже я трясусь, держа за руку Друню и проклиная себя за свою глупую несдержанность и желание переделать человека, не подлежавшего никаким изменениям. — Господи, Господи, Друня! Очнись! — Слёзы, что уже минут десять стояли в моих глазах, покатились и орошили бледное лицо Друни. И о Боже, Друня сдвинула в болезненной гримасе брови и, приоткрыв глаза, заговорила:       — Да не ори ты, блят***, а то у меня ещё кровь из ушей польётся, — хрипло прокаркала она.       — Д-друн-ня, — заикаясь, то ли пропел, то ли завыл я, — ты живая? Тебе больно?       — Нет, бля***, приятно, — сипло проговорила она, смотря на меня.       — А ты хул*** скалишься? Давно к дантисту не ходил? — Я обернулся. Молодой фельдшер с застывшей улыбкой на лице выглядел уставшим и совершенно непробиваемым. Друнины слова его нисколько не задели, но я просто был счастлив, что Друня очнулась и снова была Друней.       В городской больнице Друне очень долго зашивали руку, делали какие-то уколы и забинтовали, как мумию. На лодыжку нацепили гипс, и вот мы уже едем на попутке в сторону дома номер 12 на Театральной площади, в квартиру номер 8, из которой я ровно в двадцать три часа пятьдесят минут, хлопнув громко дверью, навсегда уходил от Друни.       27 декабря 2000 года       Среда       07:20       — Друня, тебе что, действительно всё равно, где и с кем я нахожусь? Ты вообще никогда у меня не спрашиваешь, когда я вернусь! А что, если со мной что-то случится! И как ты можешь так спокойно реагировать на Катю? Друня!!! Я с тобой разговариваю!! — Перейдя на совершенно небравый фальцет и становясь одного цвета с книжкой из собрания сочинений Дюма, я изрекал всё то, что у меня копилось уже месяцев шесть. — Со мной всё понятно! Тебе на меня плевать! Но то, что ты пропадаешь на два дня, а потом, как ни в чём не бывало, пьёшь чай на кухне — это уже, Друня, за гранью добра и зла!!! — продолжал я орать на неё, всё распаляясь и распаляясь. — Ты даже меня не ревнуешь!! Как ты вообще могла быть такой непробиваемой, когда Катя села на меня?! А?! — Гнев мой был праведным, но Друня стояла у окна на кухне так, словно мои слова для неё были не больше чем жужжание комара.       — Да чё ты хочешь от меня, Аид? Ну не было пару дней, чё такого-то? Чё ты сразу схоронил меня? — Она сюрпала чай, при этом выглядела до безобразия спокойно, что бесило меня ещё больше. — А чё Катя-то? Ну посидела на тебя, чё такого-то? Она ж не ху*** твой сосала? Да и если бы сосала, чё так сразу-то драматизиров… — Друня не договорила. Чашка, что была в моей руке, полетела в неё, но она увернулась, и чашка, попав в окно, разбила и окно, и себя.       — Ни ху*** себе… — присвистнула Друня.       — Ты невозможна! — орал я, уже потеряв всякое чувство стыда. — Тебе не то что плевать, тебе насрать на меня! — Впервые на своей памяти я так ругался.       — Да тише ты, тише, чё ты так сразу-то? Э-э-э, ну давай, чё ли, ревновать буду? — сказала она, присев на корточки и начав собирать осколки.       — Друня! Да не в этом дело!!! — Я сел без сил, это просто невозможно. — Ты непробиваема, делаешь всё по-своему, совершенно плюющая на тот факт, что мы теперь вместе, а раз вместе, то и пропадать на два дня без какого-либо повода и объяснения — недопустимо! И тебе было бы совершенно плевать, если бы я переспал с Катей? — снова завёлся я.       — Э-э-э, ну-у-у, э-э-э, Аид, блят***, тебе же вроде не два года, ты чё, сам не поймёшь, куда тебе пристроить свой хе***? И чё мне теперь, что ль, раз мы стали вместе, тебя на цепь посадить? Ну понравилась тебе эта Катя, я чё могу сделать? Ху*** тебе отрезать или чё ты хочешь от меня? — Друня почесала свой бритый затылок и выглядела так, словно она действительно не понимала. Это было бесполезно. Я молча встал и вышел.       — Договор, Аид, буду тебя ревновать! — послышался крик Друни из кухни. Я устало рухнул в кресло и, взяв книгу, бездумно уставился в текст.       27 декабря 2000 года       Среда       18:30       Дойдя до Спасской, я занырнула в тёмную кишку перехода и, подойдя к первому ларьку, тыкнула пальцем на две раскладушки «Моторолы», протянула продавцу деньги и, оплатив, получила два предмета, которые должны были связать меня и Аида.       Его утренний скандал был не первым в череде его жалоб. Он меня порядком подзаеба***, но что-то не давало мне послать его куда подальше.       Каждый раз, когда он начинал своё нытьё, мне хотелось выгнать его нахе… и забыть, как страшный сон.       Но стоило мне открыть рот, как слова застревали в горле.       Словно какое-то заклинание меня сковало. Что за магия такая? Я не имела понятия, но оно не проходило.       Так было и сегодня — когда Аид замахнулся и кинул в меня чашкой, в моей обычной жизни от Аида остались бы рожки да ножки, но я просто смотрела на его яростные синие глаза и красное лицо.       И вот я иду в сторону Мариинки, неся две раскладушки.       Что за напасть такая?       Очутившись дома, я никого не нашла. Пройдя в комнату, где стоял Шуня, я открыла крышку и нажала на клавишу. Тишину разбил звук «до». До первой октавы. Аид показал мне на клавишах, где же живёт эта «до».       И вот, окончательно затихнув, я снимаю палец с клавиши и выхожу из дома.       И куда он пошёл?       Ревновать, отчитываться, волноваться за кого-то — было не в моих правилах. Я просто не понимала, зачем это. Ревнуешь — значит, тебе не по пути. Отчитываешься — значит, ты взаперти. Волнуешься — значит, кто-то становится важнее тебя самого.       Аид всё это хотел от меня. Вот поэтому я не встречаюсь с правильными мальчиками — они вечно хотят правильных девочек. Чтобы всё по сценарию, чтобы всё как у людей. Страсти, драмы — всё это мне было побоку.       Не нравится — вали. Хул*** кого-то переделывать. И чего он хотел от меня, спрашивается? Что, встретив московского воробышка из семейки интеллигентов, я тут же переобуюсь и стану графиней де Монсоро, что ли?       С этими мыслями, шагая по Московскому и отморозив себе всю задницу, я повернула голову к окну кафешки и увидела Аида. Он был не один.       О! Отлично! Вот сейчас я покажу ему свою ревность.       Открыв дверь заведения, я стремительным шагом подошла к столику, за которым сидел Аид и какая-то краля.       — Слышь, шаловень, ты куда свои грабли тянешь? — Сказав это, я схватила эту барышню за голову и приложила лбом к столу.       Взгляд Аида выражал крайнюю степень изумления — его рот изобразил прописную букву «О», а глаза стали всё больше походить на совиные.       — Д-друня! Ты что делаешь? — завопил он.       Присев рядышком с дамой, которая покрылась снежной белизной, я отпустила руку и уставилась на неё.       — А ты ничё такая, может, тройничок? — Девица стала ещё бледнее и попыталась встать, но я ей не дала.       — Друня! Немедленно извинись! Ты что такое говоришь! — Аид начал свой акт морализаторства.       — Ну так чё? Ты кто такая? И хул*** ты сидишь с моим парнем? — Прищурившись от яркого света и смотря прямо в глаза этой красотки, поинтересовалась я, игнорируя возмущённую фигуру Аида.       Но Аид решил встать и схватить меня за руку.       Это была его ошибка.       Через мгновение Аид лежал на полу с заломанной рукой и сидящей на нём мной.       — Я тебе чё, перила, чтобы хвататься за меня? — процедила в самое ухо этого защитника чести и достоинства какой-то девицы.       — Слезь с меня! — завизжал он.       Девица к этому времени уже испарилась, а народ из кафе с жадностью смотрел на сцену насилия.       Я встала. Аид был красный и очень злой.       Мы поплелись в сторону дома.       — Эй, Аид! Ну чё ты? Ты ж хотел, чтоб я ревновала, — начала я разговор после часа молчаливой дороги. Пошёл снег. Когда я говорила, из моего рта вырывались облачка тёплого пара, я укуталась в шарф и засунула руки поглубже в карманы.       Но Аид так ничего и не ответил.       Когда мы зашли домой, то он также молча стал собирать чемодан, кидая в него всё подряд.       Я наблюдала за каждым его движением, и внутри моего поломанного сердца раздавались тугой болью острые удары.       — Эй, Аид, — тихо позвала я.       Но Аид молчал, только громко сопел, и вся его фигура выражала решимость свалить из этого дома.       В окне загорелся древний фонарь, свет которого подглядывал за чужими тайнами.       Закрыв глаза, я погрузилась в своё ненавистное воспоминание.       27 декабря 1992 года       Воскресенье       21:21       В окне горел фонарь, его свет слабо проникал в мою комнату. Комнату, которую я так старалась держать в чистоте, я убирала каждый день, но это почти никогда не помогало. Мать снова притащила очередного клиента.       Но сегодня было как-то иначе. Она сказала, что мне пора отрабатывать своё проживание.       Я сидела в комнате, утром я украла в книжном книгу Бурштейна и Шорыгина «Квантохимические расчёты в органической химии и молекулярной спектроскопии». Это была большая удача. Открыв с придыханием книгу, я начала читать: «Квантовая механика и статистическая физика в принципе позволяют дать исчерпывающее объяснение любым экспериментальным данным о реакционной способности органических соединений и предсказать возможные направления реакций…».       Я не услышала, как в комнату зашли. Когда меня схватили за руку, выдернув из чтива, я не сразу сообразила, что происходит.       Два мужика, один из которых схватил меня за руку, похабно скалился; на пороге комнаты стояла моя мать.       — Давай отрабатывай, бесполезная дрянь, — сказала она, выпустив изо рта струйку дыма.       — Мразь, — прошипела я одними губами и попыталась вырвать руку.       В этот момент мужик, который стоял рядом, воткнул в меня шприц.       Какие-то опиаты, которые мать постоянно принимала, стали растекаться по моей нервной системе.       Руки и ноги стали ватными, взгляд не мог ни на чём сфокусироваться.       Я знала, что сейчас произойдёт.       Пыталась вырваться, но мужик, что вколол в меня какую-то наркоту, говорит второму: «Крепче держи, эта сука дикая».       «Нагибай её», — сказала моя мать, и вот уже два мужика со спущенными штанами рвут мне всё изнутри.       Когда два члена оказались у меня в заднице, я стала терять сознание от такой боли, которая не предполагалась по моему сценарию жизни.       Когда в моих глазах стали прыгать чёрные мушки, я заметила, что в комнате появился ещё один человек.       Этот мужик сказал «держите её за руки» и, схватив мои руки в стянутый жгут, третий мужик пристроился к моему рту.       Это была его ошибка.       Моя слабо соображающая голова и так кричащее от боли тело, приняв отвратительный член в рот, сомкнуло челюсти и вцепилось мёртвой хваткой, охватив почти до корня, я его вырвала.       Послышался звериный рёв, мужик отскочил, фонтан крови стал заливать всё вокруг, попав и на меня.       Выплюнув часть этого ублюдка, я попыталась перевернуться.       И в этот момент два мужика словно с катушек слетели — схватив меня за длинные волосы, один из них стал бить моей башкой об пол, я чувствовала, как треснула кожа, а может, и мой череп; второй стал пинать меня ногами везде, где только мог достать. Я свернулась в клубок, но это слабо помогало.       По-прежнему я плохо соображала и фактически была обездвижена.       Мать ушла сразу, как те мужики занялись мной.       «Ненавижу», — шершавой грязью пульсировало у меня в мозгу только одно чувство.       Когда мужик с откушенным хуе*** пришёл в себя, то он схватил стул и стал механически наносить им удары по мне.       Я потеряла сознание, но буквально через мгновение очнулась, когда почувствовала, что мужик, который вколол в меня шприц, откуда-то достал молоток. В голове пронеслась мысль, что если попрошу, то они остановятся, но гаснет, когда, замахнувшись, он дробит кости моей руки. Он орудовал им с маниакальностью мясника, разбивая кровавую плоть в хлам.       Тупая боль застряла в моём молчаливом крике, и только глухие всхлипы раздаются вперемежку с остервенелым звуком молотка по моей убитой в щепки руке.       Когда я очнулась, за окном не горел больше свет фонаря, тусклое, мрачное небо заглядывало в окна на пятом этаже Вязовой улицы, дома 15. Лёжа на старом убитом паркете, я не ощущала своей руки. Боль, что была, затерялась навсегда в моём теле.       Я не слышала ни единого звука. Нужно было встать и уйти.       Нужно было себя поднять.       Как угодно, но я должна была уйти оттуда.       Повернув голову, я увидела кровь на полу.       Не свою кровь.       Я стала подниматься. Сначала я повернулась набок. Это далось мне легко. Но вот чтобы присесть, мне понадобился, казалось, целый век. Я посмотрела на то, что должно было быть моей левой рукой. Но сразу отвернулась.              Не смотри туда, Друня.       И я не стала смотреть.       Учебник «Квантохимические расчёты в органической химии и молекулярной спектроскопии» валялся недалеко от меня. Сев, я поняла, что снизу у меня ничего не осталось. Кровь, была кровь. Было много крови. Теперь это точно была моя кровь. Встав на колени, я непроизвольно взвыла. Изо рта стала вытекать кровь, и я выплюнула сразу три зуба.       И поползла за «Квантохимическими расчётами».       Взяв в руку учебник, я переместила его в рот. Правой рукой я зацепилась за край стола и стала еле-еле подниматься. По ногам стекала кровь.       И я пошла — медленно, словно я девяностолетний старик, шаг за шагом я приближалась к двери своей комнаты.       Мне нужно быстрее отсюда свалить.       Ещё чуть-чуть.       Остановившись в дверном проёме, я стала дышать. Мне показалось, что мои рёбра треснули и осколки проникли в лёгкие. Я стала отхаркивать кровью. Появился какой-то кусок плоти.       «Лёгкое, наверное», — бесцветно подумала я.       Повернув налево, мне оставалось пройти два метра, и я оказалась бы у входной двери.       Два метра — такое расстояние, которое ещё день назад я даже не думала, что покажется мне непреодолимым.       Дверь была не заперта, и я вышла на площадку, поползла к лифту, нажала на кнопку первого этажа и стала шептать:       — Данные статистического анализа результатов квантово-химических расчётов геометрических параметров стабильных органических молекул небольшого размера, содержащих одинарные и кратные связи, приведены в таблицах 1.1 и 1.2…       Спустившись на первый этаж, я наконец-то очутилась на морозном воздухе.       Нужно было пройти всего лишь девятьсот метров, всего лишь каких-то десять минут, но эти девятьсот метров, эти десять минут стали непреодолимой полосой препятствий с телом, которое предательски дрожало, с кровавыми кусками вместо руки и стекающими кишками по моим ногам.       Меня увидела какая-то бабка.       Она вызвала скорую.       И через три месяца Друня Гужик вышла совершенно другим человеком.       Больше никогда никому не позволю схватить себя за руки.              27 декабря 2000 года       Среда       23:45       Потерев глаза, смахиваю старое наваждение и смотрю, как двухметровый человек с синими глазами захлопывает свой чемодан и с шумом топает в сторону входной двери.       ***       — Друня, а почему у тебя вся левая рука забита полностью? — спросил с любопытством Аид.       — Стирала один эпизод из своей жизни, — отвечала я ему тогда.       — А что за эпизод? — Аид не унимался.       — Детям ещё рано про такое знать, — монотонно отвечала я.       ***       — Друня, давай садись со мной, я покажу тебе, как играть аккорды, — радостно промурлыкал Аид, таща меня к Шуне.       Аид показывает на клавиатуре звучание из трёх нот. Я смотрю на это, и мне нравится.       Сев рядом с ним, Аид берёт мою левую руку и кладёт на клавиши.       У меня рабочие только три пальца. Четвёртый и пятый перестали отвечать моей центральной нервной системе.       Аид замирает, берёт мою руку в свою и молча кладёт голову мне на плечо.       Я ощущаю какое-то спокойное касание тишины, Аид умеет слышать беззвучие моего изломанного механизма.       27 декабря 2000 года       Среда       23:50             Дверь с шумом захлопывается, и я остаюсь наедине с собой.       Из радио играют ноты ноктюрна Глинки «Разлука».       Взяв раскладушку в руки, я замахиваюсь и кидаю её в стену.       — В пизд*** — проговариваю я, беру пачку сигарет, накидываю куртку и выхожу на балкон.       — Ха-ха, — усмехаюсь я, — однако, я стала курить на балконе.       Аид стоит на улице. Не шевелится. Я не понимаю, что происходит, но какое-то звериное чутьё просыпается, и я в одно мгновение спрыгиваю со второго этажа, не замечая, как хрустнула лодыжка, подбегаю к Аиду и меньше чем за секунду ловлю рукой челюсть, которая стремится впиться в шею Аида.       В глазах темнеет, но я делаю усилие и хватаю эту тварь за горло.       Я успеваю заметить, как Аид стоит, бледнее смерти. Теперь он точно похож на царя мёртвых.       «Да ёбанна*** сук***, чё за наху***?» — проносится литературный оборот речи, когда на меня пулей летит вторая псина.       — Светка, сук***, просыпайся, мать твою! Вызывай ментов! — ору я во всю силу лёгких, призывая соседку сверху, чтобы она вызвала подмогу.       Толкнув ногой псину и услышав её скулёж, я попыталась вырвать руку, но псина впилась в меня как клещ.       Такими темпами я сдохну. Но тут вторая собака очухалась и стала в стойку по направлению к Аиду.       «Блят***, Аид, ну какого ху***, тебе надо было свалить именно ночью?» — зло думала я и, тупея от боли, не придумав ничего лучше, вцепляюсь зубами в нос собаки и вырываю к блядски*** хуя*** её нюхальник.       Мгновение — и собака взвыла от боли. Этого было достаточно — она ослабила хватку, и я смогла вырвать руку. Взяв её шею в захват, через секунду её позвонок хрустнул, и псина обмякла в моих руках.       Аид по-прежнему стоял как статуя, только ужас застыл на его лице. Он смотрел то на меня, то на вторую собаку. Отбросив мёртвую тушу, я свистнула, привлекая к себе эту шавку.       — Слышь ты, тварь, ты сдохнешь так же, как и твоя подруга. Уёбыва*** отсидыва. — Я смотрела в глаза, налитые тупой жаждой вцепиться в чьё-то горло. Бешеная, точно не свалит.       Адреналин подскочил, и я перестала чувствовать боль. Я с азартом смотрела в глаза, которые хотели меня убить. Стоя босиком, в одних шортах и порванной куртке, я поняла, что хочу её убить.       Соседка Светка вылезла на балкон и крикнула, что менты скоро будут.       — Эй, Друня, я ещё скорую вызвала! — сообщила она сверху.       Но я её не слышала, только заметила, как сбоку Аид, наконец, отмёр и побежал в мою сторону.       — Да ёбанны*** в рот, Аид, блят***, не подходи! — заорала я, но псина оказалась ближе к нему, чем ко мне, и её скорость превышала мою; выхватив из кармана «Моторолу», я с силой замахнулась и швырнула в сторону башки Аида.       В яблочко. Аид зашатался и филигранно приземлился в мусорный бак, который стоял как раз аккурат по траектории его пути.       Рывком бросившись с места, я напрыгнула на псину, взяв её в захват, и привычным движением свернула шею. Она, не издав ни звука, перестала шевелиться.       Поднявшись, я подошла к мусорному баку, в котором Аид уже стал приходить в себя.       Увидя его бледное, до безобразия красивое лицо, я почувствовала, как слёзы стали закрадываться в моих глазах.       Я всё смотрела и смотрела, пока ноги мои не подкосились и тело не приземлилось на холодный декабрьский асфальт.       28 декабря 2000 года       Четверг       01:50       — Семён Палыч, дарова, — хриплю я, видя врача.       — Госпожа Гужик, и чем вы сегодня меня порадуете? — улыбаясь в усы, отвечает этот толстый седой человек.       ***       Семён Палыч был тем врачом, который ровно восемь лет назад чинил моё тело. Тело-то он вылечил, только вот внутри у меня всё перестало работать.       В шестнадцать лет, когда я уже работала в баре «Ночные когти», я подружилась с Тони, пацан был старше меня на два года, и ночная питерская жизнь была у него как на ладони — он знал всё и всех.       Под Новый год, двадцать седьмого декабря он потащил меня, Берту, Коха и Любку на прогулки по крышам.       Стоя на скользкой крыше, я всматривалась в горизонт уходящих домов, Исаакий смотрел на меня своим грязным золотом купола.       Нравилась ли мне моя жизнь? Было неплохо.       Лекции в универе помогали заполнять время моих мозгов.       А ночной бар полностью погружал меня в чужие жизни. Было неплохо.       Но почему-то, стоя на крыше с застывшей ледяной водой, я решила шагнуть в пустоту.       Очнулась я уже в больнице, и снова Семён Палыч лечил мои сломанные кости.       В девятнадцать лет батя сказал, что нашёл тех, кто был тогда в квартире двадцать седьмого декабря.       Я не стала его спрашивать, откуда он всё узнал, молча кивнула и поехала на Васильевский остров.       Батя немного опоздал — месть за меня, месть за мою боль — растаяла, как первый снег, словно и не было ничего.       Только вот я перестала видеть левым глазом.       «За всё надо платить», — так думала я, когда двадцать седьмого декабря одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года я наглоталась таблеток и залезла в ванную. Это чугунное чудовище из какого-то дореволюционного времени, стоящее на ножках-лапах, из крана которого пугающе тянули к потолку свои костлявые ветви трубы, впиваясь в тело этого дома с вековой историей, с мрачным упоением приняло моё тело.       Очнулась я снова в городской больнице, и снова усатое лицо Семёна Палыча с тревогой смотрело на меня.       — Семён Палыч, снова, что ль? — с обречённой тоской в голосе произношу я.       Оказалось, что квартира, которую подарил мне батя, когда-то принадлежала хахалю соседки сверху Светки, и у неё был ключ.       Когда я въехала, вообще ничего не стала менять.       А Светка, как оказалось, часто захаживала ко мне: то соль возьмёт, то салат сожрёт.       А я всё думала, что это домовой, но оказалась — Светка.       В ту ночь она захотела чего-то сожрать и поэтому спустилась ко мне. Чёрт её знает, почему она захотела зайти в ванную, но там она и обнаружила меня.       ***       Когда меня заштопали и забинтовали, я всё ещё сидела на больничной койке.       Рядом сидел и Аид.       Он выглядел потерянным и каким-то серым. Добрый он был, мне не хотелось, чтобы ему было плохо.       — Когда мне было четырнадцать, моя мать привела трёх мужиков, которые меня изнасиловали. С тех самых пор я не люблю длинные волосы и когда меня хватают за руки. А левая рука у меня забита, потому что на ней был тысяча и один шрам. Каждый год двадцать седьмого декабря мне хочется уйти. Два раза почти получилось, но Семён Палыч умеет доставать с того света. А пропала я на два дня, когда узнала, что моя мать умерла. Я не знаю почему, но я поехала туда. Похороны заняли два дня. Ревновать я не умею, а волноваться умею. Просто стараюсь этого не показывать. И не хочу, чтобы кто-то отчитывался передо мной, также не хочу отчитываться ни перед кем. — Пусть лучше уйдёт сейчас, зная, от чего он уходит. Так ему будет проще. Я прикрываю глаза, мне хочется спать.       Аид выглядит очень уставшим и каким-то постаревшим. А затем он начинает беззвучно плакать.       — Прости меня, Друня, прости, — тихо говорит он, вытирая тыльной стороной ладони глаза.       — Ты не виноват. Так бывает, — говорю я и погружаюсь в сон.       5 февраля 2001 года       Понедельник       06:20       Я проснулся оттого, что Друня пела дурным голосом «Happy birthday to you…»       Открыв глаза, я смотрел на то, как она держала в руках трёхэтажный торт с двадцатью девятью свечками, на голове у неё был колпак, который она сделала из фольги, и песня в её исполнении казалась мне самой красивой музыкой, которую я когда-либо слышал.       — Аид, ну чё, с днюхой тебя! — Она подошла к кровати, встала на колени и положила торт рядом со мной. — Давай, загадывай желания! — Она уставилась на меня с ожиданием.       Я смотрел на свечи и горящие глаза Друни.       Задув, я погрузил свою голову в торт.       Я всегда так хотел сделать, но когда жил с родителями, то они бы моё такое желание точно не поняли, а когда стал жить самостоятельно, то совершенно про это забыл, да и торт как-то на день рождения у меня редко бывал.       Друня присоединилась ко мне.       Я съел не так уж и много, а вот всё, что осталось, оказалось внутри Друни.       И как она так умела? Диву давался я только.       У нас сегодня был запланирован домашний вечер. Мы никуда не собирались идти, и день рождения решено было справлять дома. Я подготовился к своему вечернему исполнению на Шуне.       Друня выкатила мне список того, что она хочет послушать.       Она сказала, что если бы я был музыкой, то моё звучание напоминало бы что-то из фа минора, и посему репертуар был подобран соответствующим:       Соната для фортепиано фа минор, каталог номер 466 Скарлатти, фуга фа минор Моцарта, ноктюрн Мануэля де Фальи фа минор и, конечно же, её любимый Шопен — ноктюрн фа минор.       Не больше двадцати пяти минут, но я готовился к нему целый месяц.       Запирался в комнате и играл. Единственной межкомнатной шумоизоляцией в квартире были стеклянные двери. Но меня нисколько это не останавливало, и я каждый день по три часа проигрывал четыре произведения, которые так сильно хотела услышать в моём исполнении Друня.       В восемнадцать пятьдесят пять Друня нарисовалась на пороге комнаты.       Она вырезала из сборника стихов Северянина билет, написав на нём: «Бегущий навстречу рождению мецца-воче царя мёртвых, который внемлет голосам сынов Европы, великолепный и бесподобный боттом, играющий на струнах своего фа минора».       Прочитав то, что написала Друня, краска стала медленно ползти по моему лицу — «чёртова Друня!».       А Друня тем временем заглушает довольную улыбку и, отобрав у меня билет, засовывает его в рот:       — Билет прокомпостирован, — и плюхается на кресло рядом с торшером.       Часы громко пробивают девятнадцать ноль-ноль, и мои пальцы прикасаются к клавиатуре.       5 февраля 2001 года       Понедельник       19:15              Звуки, что издаёт этот чёрный Эврит, застывают, а затем острым пером вырисовывают узловатые узоры на загрубевшей материи остановившегося времени.       Также они продолжают рисовать и внутри моего естества.       Остаются последние ноты — кисти Аида останавливаются и замирают на клавишах.       Я подхожу, наклоняюсь и обнимаю его сзади. Утыкаюсь носом в тонкую линию на его шее и вдыхаю аромат этого синеглазого музыканта, в нём столько диковинных нот: аромат исходит от его трогательно-розовых ушей, в мочке которого поселилась серёжка в виде рыбки. Прикусываю и слышу тёплый аромат мёда, где же это? Ах, точно, вот здесь, немного дальше под чётким углом его острой челюсти. Спускаюсь ниже, вдыхаю запах, напоминающий засохшие масляные краски, он сам — краски, синие, мягкие, яркие, перебиваемые глухим ультрамарином, и эти цветистости, несгибаемой мощью, грациозно раскололи на миллионы звеньев застоявшуюся топь и рассыпались миллиардами осколков на щербатый паркет-ёлочку.       Хорошо.       Мне хорошо.       Смотрю в синие снежинки глаз, провожу пальцем по контуру капризных губ. Аид смотрит на меня поплывшим взглядом, приоткрывает рот и скользит жарким языком по моим пальцам. Пламя потихоньку заполняет меня изнутри.       Блестящий дебют в день рождения Аида в итоге закончился тем, что в финале мы были абсолютно расхристанные и тонущие в вязком молчании комнаты. Тогда ясность мысли оставила меня и Аида, и истома, что легла покалывающим покрывалом на нас, запечатлелась лишь отдельными образами: разъехавшиеся в стороны стройные ноги Аида, мы, валяющиеся на полу, и тугие бёдра, несдержанно двигающиеся на моих согнутых фалангах.       — Так чем в итоге окончится история сержанта и ревизора? — Мы лежим на одеяле, которое стянули на пол, яркий свет фонаря нагло падает на паркет комнаты, захватив и бледное плечо Аида.       — Как тебе вариант: и жили они долго и счастливо? — жмурится довольно и кладёт свою голову мне на плечо писатель.       — Насчёт долго — неуверенна. Боюсь, с твоим ревизором сержант долго не протянет, — хихикаю и перебираю его мягкие чёрные волосы.       — Да ну тебя! Ревизор безобидный и очень милый, — обиженно надувает свои искусанные губы Аид.       — Да-да, такой же милый, как и ты, — я обнимаю его за шею, медленно дурея от нежности, что рождается от прикосновений к лежащему рядом человеку.       Мы замолкаем, а потом Аид неожиданно говорит:       — Друня, а ты знала, что твоя фамилия переводится как «пуговица»? Так что мы с тобой однофамильцы, и имена у нас схожие — Аделаида и Аид. — Он сытно улыбается, когда это произносит; я приподнимаюсь на локте и не спеша рассматриваю его лицо — такое ставшим родным, таким навсегда моим. Считаю его очаровательные веснушки, а вот тут у краешка носа тёмная линия, тень, что создаёт глубину. Аид — царь мёртвых — живёт в глубинах моей бездны. В нём так много жизни, так много хрупкой красоты, он так прекрасен в своём стремлении выглядеть мужественно, что заставляет бесконечно желать испить множество его граней, пройтись по изобилию его ласки, дотронуться до бархатистой ранимости и дышать, и задыхаться его сладкой томностью.       Люблю — осознание приходит и шершавой ладонью обхватывает моё сердце…