Глава 5

С тех пор, как она показала ему крышу, он проводил там почти всё время. В первый раз поднимаясь наверх он почти ожидал, что она пойдёт за ним. Но она этого не сделала. Проводила взглядом и только. Он сел на один из металлических стульев, выбрав обращённый к востоку, там здания не заслоняли небо. Металл холодил спину даже сквозь рубашку, и сам воздух здесь ощущался иначе, чем на улице. Чище. Меньше выхлопных газов и мусора, нет толпы тел, задевающих друг друга плечами. Он подался вперед, упершись локтем в колено, и уставился в пустоту. Его мысли постоянно возвращались к магазину. К женщине, которая вошла и посмотрела на него так, словно он был бомбой, тикающей прямо на прилавке. Как ее голос стал высоким и ломким, когда она спросила: «Он не опасен?» Он слышал и не такое. Его называли и похуже. Это больше не задевало, по крайней мере ему хотелось так думать. Но она солгала ради него. Это сделал Баки. Просто. Уверенно. Как ни в чем не бывало. Как будто так оно и было. Как будто там ему самое место. Он оперся рукой о колено, слегка зацепив когтями ткань джоггеров. После этого женщина купила светильник. Заплатила. Ушла. Ложь сработала. Но его поразило не это, а то, что она вообще это сделала. В этом не было необходимости. Могла бы просто продать эту чертову штуку и двигаться дальше. Могла бы не отвечать, позволив женщине самой сделать выводы. Это было бы проще. Но она этого не сделала. Она заявила на него права в присутствии чужака, без колебаний. Он дернул ушами назад, потом снова вперед. Он не знал, что с этим делать. Не знал, изменило ли это что-нибудь или может должно было изменить. В лаборатории он принадлежал им, как и все остальное оборудование. На ринге он был собственностью, дерущейся за деньги. Даже в учреждении он принадлежал государству, был всего лишь еще одной статьей в вечно текущем бюджете. Но сейчас все было по-другому. Не собственность. Что-то еще, для чего у него не было подходящего слова. Над головой крикнула чайка, направляясь к реке. Он проводил ее взглядом, пока она не скрылась за соседним зданием. Он слышал, как внизу движется город. Машины. Голоса. Стук — кто-то работал на строительных лесах в нескольких кварталах отсюда. Все это было достаточно далеко, чтобы превратиться в белый шум. Он медленно выдохнул и запрокинул голову, подставив лицо солнечным лучам. Было тепло. Не как гнетущая жара во дворе завода, где бетон отдавал накопленное тепло до самой ночи. Было просто… приятно. Просто согревающее, нетребовательное тепло. Пока он просто поживет с этим. Ложь. Светильник. Тот факт, что она решила защитить его, когда с такой же легкостью могла бросить его на съедение. Он не до конца верил ей. Всегда и везде прежде был какой-то подвох. Но и отмахнуться от этого он тоже не был готов. Поэтому он оставался на крыше, наблюдая за небом, и позволял себе размышлять. ---- Она уже дотащила пятидесятифунтовый мешок глины по полу до середины мастерской, когда поясница начала болеть всерьёз. — Черт, — пробормотала она себе под нос, останавливаясь, чтобы перехватить мешок. Армированный пластик скользил в ладонях, и стоило взяться за него покрепче, как вес смещался, и приходилось начинать заново. Ей следовало попросить помощи в магазине. Надо было соглашаться, когда парень за стойкой предложил донести мешок до машины. Но она привычно отмахнулась от него с уверенным «я справлюсь». Формально она конечно справилась. Отволокла его от кассы, проковыляла через парковку и сгрузила в багажник. Затем вытащила из багажника на тротуар, проволокла через магазин и вот она в мастерской. Тут-то её силы иссякли, и как ни пыталась она перетащить пятьдесят фунтов глины последние несколько футов к полке для хранения, но поясница напрочь отказалась сотрудничать. Она присела на корточки и подтолкнула мешок плечом. Тот сдвинулся. Дюймов на шесть. — Отлично, — она устало вздохнула. — Замечательно. Она услышала его прежде, чем увидела. Не шаги. Баки двигался слишком тихо для этого, даже по старой деревянной лестнице. Но было какое-то ощущение присутствия, что-то в воздухе, дающее понять, что она не одна. Она подняла голову. Он стоял в дверном проеме у подножия лестницы, опершись рукой о косяк, и наблюдал за ее борьбой. Выражение его лица оставалось непроницаемым. Не насмешливым. Не осуждающим. Просто… наблюдающее. Она выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Все нормально, — быстро сказала она, стараясь, чтобы это не звучало как оправдание. — Я справляюсь. Он не ответил. Просто подошел — медленно, уверенно — и присел на корточки рядом с мешком. — Честно, я… Он схватил его рукой, вдавив пальцы в пластик, и поднял. Не потащил. Поднял. Как будто он ничего не весил. Она уставилась на него. Он уже нес его к полке для хранения, двигаясь легко и непринужденно. Ни напряженных плеч. Ни наклона, чтобы уравновесить отсутствие руки. Грубая сила как она есть. Дойдя до полки, он поставил мешок именно туда, куда было нужно, — не уронил, а поставил на место — и выпрямился. Затем посмотрел на нее. По-прежнему невозмутимый. Бесстрастный. Но теперь что-то изменилось в глубине его глаз. Признание. Я сделал это. Тебе это было нужно. Теперь сделано. — Спасибо, — выдавила она, все еще слегка ошеломленная. Он пожал плечами. Легкое движение одним плечом, которое почему-то не выглядело неловким, несмотря на асимметрию. Затем он повернулся, чтобы уйти. — Баки. Он остановился на полпути и оглянулся через плечо. Она заколебалась, подыскивая слова, которые не прозвучали бы покровительственно или чересчур благодарно. Что-то, что не превращало бы происходящее во что-то большее, чем оно было на самом деле, или меньшее, чем оно казалось. Наконец, она решилась: - Я ценю это. Он дернул ушами. Вперед, затем назад. Затем кивнул — коротко, сдержанно — и направился обратно к лестнице. После того как он исчез, она еще долго стояла там, уставившись на мешок с глиной, аккуратно стоящий на полке. Что-то изменилось. Чуть-чуть. Едва заметно. Но существенно. ---- Глина должна была полностью высохнуть, прежде чем она могла продолжить работу. Она знала это. Она делала это сотни раз. Но все равно ловила себя на том, что проверяет предмет дважды в день — ранним утром и поздним вечером, — осторожно проводя кончиком пальца по краю чтобы убедиться, что еще рано. Слишком рано и глазурь соберется в шарики, растрескается при высыхании и все испортит. Слишком поздно и будет слишком сложно что-то подправить. Прошло уже три дня с тех пор, как она придала предмету форму. Вырезала прямоугольник. Выгладила края. Аккуратно вырезала буквы, каждую достаточно глубоко, чтобы глазурь удержалась, но не настолько, чтобы ослабить структуру. Пока она ждала, она подбирала цвета. Ярко-оранжевая надпись. Эта часть не подлежала обсуждению. Она должна была выделяться, быть видна из-за витрины магазина даже при тусклом освещении. Она тщательно перемешала глазурь на своем рабочем столе, регулируя соотношение пигмента и основы, пока консистенция не стала идеальной: достаточно густой, чтобы оставаться в углублениях, и достаточно жидкой, чтобы плавно стекать с кисти. В качестве акцентов она выбрала желтый и мятно-зеленый цвета. Жизнерадостные цвета. Приветливые. Она работала над предметом ранним утром, перед тем как открыть магазин. Он лежал на дальнем конце рабочего стола, прячась за стопкой формочек для бисквита, ожидающих глазури. Не то чтобы она скрывала. Просто… пока не была готова это объяснять. Потому что, что, если ему не понравится? Что, если он сочтет это снисходительным? Демонстративным? Что, если он решит, что она пытается показать себя хорошей, на самом деле ничего не меняя? Это было просто. Прямо. Правдиво. Но в то же время пугающе. Потому что, как только она это покажет, отыграть назад будет уже невозможно. Это было заявление. Линия, проведенная на песке. И она понятия не имела, как он отреагирует, когда увидит. ---- Пока готовился ее маленький проект, их жизнь постепенно входила в колею. Баки по-прежнему был упрям в некоторых вещах: сидел на полу вместо мебели, не принимал помощь и не подпускал людей слишком близко. Этого следовало ожидать. После почти сорока лет, проведенных в качестве сторожевого пса и бойца в подземной яме, ты не можешь просто всё забыть. Ты носишь это в себе. Но были и небольшие изменения. Он подолгу просиживал на крыше. Иногда она поднималась полить цветы и заставала его сидящим в одном из старых кованых кресел и смотрящим на город. Порой он лежал, распластавшись на бетоне, и грелся на солнышке, как кот. Он больше не спрашивал разрешения. Просто поднимался наверх, когда ему хотелось. Это был прогресс. Однажды утром она проснулась раньше обычного и прошлепала по коридору в ночной рубашке, растрёпанная и сонная. Она ожидала, что в квартире будет тихо. Но нет. Войдя на кухню, она обнаружила там Баки. Сидел на полу — разумеется, — прислонившись спиной к шкафчику, без рубашки, в одних штанах. В руке он держал кусок хлеба, отламывая от него кусочки и методично закидывая их в рот. Она остановилась в дверях, приподняв бровь. — Доброе утро, — сказала она. Он взглянул на нее, продолжая жевать, затем проглотил. — Не мог дождаться. Он говорил ровным, будничным тоном. Не извиняясь. Не защищаясь. Просто… констатируя факт. Она подавила улыбку и направилась к плите. — Справедливо. Она наполнила чайник, поставила его на конфорку и начала доставать яйца из холодильника. Ритуал был успокаивающим: разбить скорлупу, выпустить в миску, взять венчик. Просто. Привычно. Он наблюдал как она ходит по кухне, отслеживая ее движения, как делал всегда, просто был в курсе. Всегда в курсе. Взбивая яйца, она чувствовала на себе его взгляд, и тихий звук венчика о керамику наполнял тишину. Его внимание не раздражало. Просто… давало ощущение присутствия. Как будто он записывал ее движения, хранил их в памяти. — Будешь яйца? — спросила она, не глядя на него, и потянулась за солью. — Да. — Омлет подойдет? — Да. Она добавила в миску щепотку соли, затем чуть перца и продолжила взбивать. На плите за ее спиной зашумел вскипающий чайник. Молчание, повисшее между ними, не было неловким. Ей нравилось проводить с ним утренние часы — не было необходимости заполнять пространство словами. Никакого ожидания разговора. Через мгновение она оглянулась на него через плечо. — Хорошо спал? Он пожал плечами. — Нормально. Наверняка он лгал. Она не раз слышала его ночами: шаги в коридоре, скрип двери на крышу, тихий звук шагов. Но она не стала настаивать. — Это хорошо, — кивнула она и, повернувшись к плите, стала выливать яйца на разогретую сковороду. Она услышала, как он встал у нее за спиной. Мягкое шуршание ткани о шкаф, тихие шаги босых ног по кафелю. Затем послышался звук отодвигаемого стула. Она повернулась с лопаткой в руке, на секунду забыв о яйцах. Он отодвинул стул. Напротив нее, в пределах прямой видимости. У нее в груди что-то перевернулось. Она никак это не прокомментировала. Просто вернулась к приготовлению яиц, перемешивая их чуть сильнее необходимого, чтобы скрыть странный комок в горле. Засвистел чайник, и она схватила его, заливая горячей водой молотый кофе во френч-прессе. На кухне витал знакомый запах — земляной, горьковатый, заземляющий. Когда она все приготовила и села напротив него, то старалась не пялиться. На самом деле, она правда пыталась. Но он сидел прямо там, без рубашки, и было не так уж много других мест, куда можно было смотреть во время еды. Она сделала глоток кофе, скользнув взглядом над краем кружки. Откусила кусочек яичницы, снова подняла глаза, продолжая жевать. Он был в хорошей форме. Чрезвычайно хорошей, честно говоря. Такое телосложение появилось в результате долгих тренировок, сражений, когда его тело заставляли выходить за пределы привычных нагрузок. У него были широкие плечи, рельефная грудная клетка и мускулистый живот, который слегка напрягся, когда он потянулся за своим кофе. Она не была слепой. Но не только мышцы обращали на себя внимание. Шрамы. По всему телу. На груди, на ребрах, на животе. Одни были тонкими и бледными, едва заметными, если только свет не падал правильно. Другие были выпуклыми, толстыми, грубыми на вид, даже спустя годы после того, как раны затянулись. Следы когтей, которые глубоко врезались и плохо заживали. Раны от лезвий, ровные и почти аккуратные. Кажется, ожоги, хотя она не была уверена. Вещи, о которых ей не хотелось слишком сильно задумываться. Она проследила взглядом за одним из них, особенно зловещей отметиной, которая тянулась от его ключицы вниз к грудине, исчезая под ребрами. Затем еще один, полоснувший его по боку. И еще один. Но хуже всего было его плечо. Культя на месте его левой руки представляла собой сплошное месиво рубцовой ткани: неровной, сморщенной, многослойной с разной текстурой, как будто ее время от времени сшивали заново. Часть была гладкой, туго натянутой на кости. Другие части были неровными, келоидными, что говорило о травме и плохом заживлении, где всем было плевать на эстетику. И часть — спереди, там, где ткань сворачивалась сама на себя, — выглядела красной. Воспаленной. Как будто он царапал ее. За последние несколько дней она несколько раз замечала, как он это делает. Машинально, как будто не замечая собственного движения. Просто потирал, почесывал, пытаясь облегчить что-то, что было не совсем физическим. Она позволила своему взгляду задержаться там на секунду дольше, чем нужно. Должно быть, он заметил это, потому что поднял глаза и встретился с ней взглядом. Она быстро отвела глаза, почувствовала, как по шее пробежал жар, и сосредоточилась на своих яйцах. — Извини. Он не ответил. Вернулся к еде. Но теперь тишина казалась еще тяжелее. Нагруженная чем-то, чему она не могла дать названия. Она сделала еще глоток кофе, сглотнула, пытаясь решить, стоит ли ей просто дать ему время или... — Болит? Слова вырвались прежде, чем она успела их остановить. — Твоя рука. Он сделал паузу, не доев, так и держа вилку на полпути ко рту. Затем он медленно опустил ее и пожал оставшимся плечом. — Иногда. Он старался, чтобы его голос звучал нейтрально. Не провоцируя на дальнейшие вопросы, но и не останавливая ее. Она прикусила губу, раздумывая, стоит ли давить. Потом решил, что к черту все это, если он не хочет отвечать, то и не будет. — Покраснение, — осторожно произнесла она, кивнув в сторону его плеча, но не глядя на него прямо. — Ты ее чешешь? Он слегка стиснул зубы. Она увидела, как под его бородой дернулся мускул. — Чешется, — сказал он ровным голосом. — Фантомные боли? — Вроде того. Она медленно кивнула, не настаивая дальше. Она откусила еще кусочек яичницы, прожевала и проглотила. Сохранила непринужденный тон. — В шкафчике в ванной есть лосьон. Без запаха. По крайней мере, поможет унять настоящий зуд. Он некоторое время пристально смотрел на нее, словно решая, стоит ли спорить или отмахнуться совсем. Потом он просто сказал: — Хорошо. Она вернулась к своему завтраку, и он тоже. Но она не могла перестать думать об этих шрамах. О том, сколько их было. О том, сколько ему, должно быть, пришлось пережить, чтобы заработать их все. Она отложила вилку и вдруг почувствовала, что у нее пропал аппетит. Она прикусила губу. Сейчас самый подходящий момент, подумала она. — Я тут кое-что сделала, — сказала она. — Хочу тебе показать. Он взглянул на нее, затем пожал плечами и вернулся к еде. Прежде чем успеть передумать, она встала и подошла к кухонному столу, засовывая руку между двумя кухонными полотенцами, куда она положила законченный предмет, достав его вчера из печи. Она взяла его и удивилась, что ее руки не дрожат. Керамика была гладкой и прохладной на ощупь, отражая утренний свет. Она отнесла предмет обратно к столу, почувствовала, как сердце тревожно забилось в груди, и поставила рядом с его тарелкой. Осторожно. Обдуманно. Баки остановился на полпути и опустил взгляд на керамическую табличку. Долгое мгновение он просто смотрел на нее. Она был прямоугольной, примерно четыре на восемь дюймов, с гладкими краями и глянцевым покрытием. Фон был белым, чистым и простым. Крупные ярко-оранжевые буквы просто кидались в глаза: ЭТОТ МАГАЗИН ПОДХОДИТ ДЛЯ ГИБРИДОВ Вокруг текста она добавила маленькие сердечки — желтые и мятно-зеленые, — разбросав их по всей поверхности, словно веселые знаки препинания. Он медленно положил вилку и пошевелил челюстями, словно пытаясь придумать, что сказать. Он дернул ушами вперед, потом назад, потом снова вперед. Осмысляя. Она снова села, взяла вилку, но есть пока не стала. Просто наблюдала за ним. Молчание затягивалось. Она видела, как он читает надпись. Затем перечитывает снова. Как будто хочет убедиться, что всё правильно понял. — Я собираюсь поставить её на витрине, — тихо сказала она, нарушая тишину. — Чтобы люди видели это до того, как войдут. Он ответил не сразу. Просто продолжал смотреть на табличку, положа руку на стол рядом с ней. Он шевельнул пальцами, как будто хотел дотронуться до нее, но не был уверен, можно ли ему это сделать. Наконец он поднял на нее глаза. — Почему? — Он говорил тихо, осторожно. Как будто он проверял это слово, проверяя, не сломает ли оно чего-нибудь. Она выдержала его взгляд. — Потому что это правда, — просто ответила она. — И потому что я устала от людей, которые приходят сюда и ведут себя так, будто ты какое-то пугало. Он слегка дернул ушами назад, затем снова вперед. Выражение его лица оставалось непроницаемым, но что-то изменилось в глубине его глаз. — Это не остановит всех, — продолжила она уже мягче. — Некоторые люди все еще остаются придурками. Но, может быть, это поможет. Может быть, это немного облегчит ситуацию. Он снова посмотрел на табличку и на этот раз пошевелил рукой. Медленно. Нерешительно. Как будто сомневался можно ли ему... Он на мгновение задержал пальцы над поверхностью, прежде чем, наконец, прикоснуться к ней, проведя пальцем по краю одного из мятно-зеленых сердечек. Аккуратно. Почти благоговейно. — Ты её сделала, — сказал он. Не вопрос. Утверждение, тихое и хриплое. — Да. Он медленно выдохнул через нос, продолжая водить большим пальцем по буквам. Над ярко-оранжевыми словами, которые говорили, что его место здесь. Что ему здесь рады. Затем он снова посмотрел на нее, и что-то в выражении его лица изменилось. Треснуло. Он позволил своей настороженности исчезнуть всего на секунду, и то, что осталось под ней, было неприкрытым. Беззащитным. — Спасибо, — тихо сказал он. Слова были произнесены так тихо, что она их едва расслышала. Она почувствовала, как у нее перехватило горло. — Пожалуйста. Они посидели так еще мгновение, и на табличке между ними отразился свет. Она взяла тост, потянулась за сливочным сыром и попыталась предоставить ему пространство, в котором он явно нуждался. Звук ножа о хлеб был громким в тихой кухне. Она намазывала сыр медленно, методично и, казалось, сосредоточила все внимание на том, чтобы получить ровный слой. Но она наблюдала за ним краем глаза. Он не шевелился. Он все еще держал руку рядом с табличкой, протягивая пальцы, но больше не касаясь ее. Он вжал голову в плечи так, что это выглядело почти болезненно. И тут его дыхание изменилось. Стало слишком сдержанным. Слишком размеренным. Такое осторожное, обдуманное дыхание бывает у человека, который изо всех сил старается не развалиться на части. Она тихо положила нож на стол. И тут она услышала это. Шмыганье носом. Так тихо, что она едва не пропустила это мимо ушей. Просто короткий резкий вдох носом. Она почувствовала, как у нее сдавило грудь. Подняла голову. Баки все еще смотрел на табличку, стиснув зубы так сильно, что она могла видеть, как под бородой ходят желваки. Он расправил плечи, слегка подрагивая от усилий оставаться неподвижным. Но его глаза... Остекленевшие. Мокрые. Он плотно сжал веки. Раз. Другой. Попытался сделать вид, что просто моргает. Не помогло. Он сжал руку на столе в кулак так, что побелели костяшки пальцев. — О, милый, — тихо сказала она. Ласковое слово вырвалось само собой. — Нет, не надо… Он тут же опустил взгляд, опустил голову и позволил волосам упасть вперед, чтобы скрыть его лицо. Как будто он мог бы стать невидимым, если бы только стал достаточно маленьким. У него перехватило дыхание. Хрипло. Рвано. — Я в порядке, — сказал он, но на втором слове его голос дрогнул, сломался в середине. — Баки... — Я сказал, я в порядке. Теперь жестче. Оборонительно. Он ссутулил плечи, попытался свернуться внутрь всем телом, как будто пытался защитить что-то жизненно важное. Она медленно встала, мягко скрежетнув стулом по полу. Он немедленно напрягся и прижал уши к голове. — Не надо, — сказал он низким и грубым голосом. Предупреждение. — Просто… не надо. Она замолчала, неуверенно опустив руки. На мгновение она почти послушалась. Чуть было не села на место и не позволила ему остаться в своем личном пространстве, дать восстановить те стены, которые рушились у него внутри. Но потом она заметила, как дрожит его рука, когда он прижимает ее к столу. То, как он задерживает дыхание, как будто его тело боролось с ним за контроль. Он был не в порядке. И ему не нужно было быть. Она обошла вокруг стола и сократила расстояние между ними. — Я серьезно, — сказал он, не глядя на нее. Он напряг голос, в котором уже слышались панические нотки. — Не надо… Она не слушала. Она обняла его сзади и притянула к своей груди. Одной рукой она обхватила его за плечи, другой — за ребра, прижимая к себе изо всех сил. Он закаменел. Напряг каждый мускул. Совсем перестал дышать, дыхание застряло где-то между грудью и горлом. Долгое, ужасное мгновение он просто сидел там, застыв на месте, как будто не понимал, что происходит. Как будто никто никогда раньше не обнимал его, и тело не знало как на это реагировать. — Отпусти, — сказал он, но в его словах не было силы. Просто грубый, отчаянный выпад, от которого у нее разбилось сердце. — Нет, — тихо сказала она и крепче прижала его к себе. У него перехватило дыхание. Затем, медленно — так медленно, что она почти не заметила, как это произошло, — что-то в нем дрогнуло. Его плечи затряслись. Сначала просто дрожь. Легкая. Еле заметная. Но потом она усилилась. Он снова задержал дыхание, на этот раз более резкое, и поднял руку, чтобы закрыть лицо, сильно надавив на глаза, как будто мог физически загнать все обратно внутрь. Не мог. Слезы все равно выступили на глазах. Сначала безмолвные. Солёная влага скользила между его пальцами, стекала по запястью, впитывалась в манжет. Вдох перерос в какой-то подвывающий всхлип — и он содрогнулся всем телом, пытаясь сдержаться. — Все в порядке, — прошептала она ему в волосы, чувствуя, как у нее самой защипало в глазах. — Все в порядке, я с тобой. Это сломало в нем что-то еще. Он расправил плечи, прижался грудью к ее руке и наконец перестал сопротивляться. Перестал удерживать всё в себе. Он плакал. Не громко. Не отчаянно. Тихо, как человек, привыкший за много лет что за шумом неизменно следует боль. Что уязвимость — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Он крепко прижимал руку к лицу, когда прижался к ее предплечью, лежавшему у него на груди, держась за нее как за якорь. Или как за спасательный круг. Как будто если он не видел ее, то, может быть, и она не видела, как он разваливается на части. Она прижалась щекой к его макушке, ее дыхание стало неровным, и она просто держала его. Позволила ему развалиться на части посреди ее кухни, в то время как утренний свет проникал в окно, а мир за окном жил, не обращая внимания на то, что в этом тихом месте что-то фундаментально менялось. Он коротко, неровно дышал. Все его тело сотрясалось от каждого вдоха, дрожь пробегала по нему, как электрические разряды. — Я с тобой, — снова прошептала она, на этот раз мягче. — Я держу. Он не ответил. Не смог бы. Просто продолжал дышать, продолжал дрожать, вцепившись в ее руку, как будто это была единственная опора в мире. Шли минуты. Может быть пять. Может десять. Она потеряла счет времени. В конце концов, постепенно, его дыхание начало выравниваться. Дрожь ослабела, затем утихла. Она осталась рядом. Не отстранилась. Не торопила его. Просто продолжала удерживать его, пока он не успокоился. Наконец, он выдохнул — протяжно и прерывисто — и убрал руку от лица. Его глаза покраснели, щеки были влажными. Там, где текли слезы, виднелись дорожки, прорывающиеся через тщательное самообладание, которое он так долго сохранял. Но на этот раз он не отвел взгляда. Не прятался. — Извини, — сказал он севшим голосом. — Не надо, — твердо сказала она, наконец отпустив его. Она присела на корточки перед его креслом, чтобы лучше его видеть. — Не извиняйся. Он долго смотрел на нее с непонятным выражением лица. Затем медленно кивнул. Она сжала его плечо, прежде чем встать, вернулась на свое место и, взяв давно остывшую кружку, сделала небольшой глоток. Табличка так и лежала между ними на столе. Ярко-оранжевые буквы. Веселые маленькие сердечки. Обещание, воплощенное в керамике и глазури. Он еще мгновение смотрел на нее, затем протянул руку и осторожно, благоговейно, снова провел большим пальцем по одному из сердечек. — Спасибо, — повторил он. На этот раз тише. Но это ощущалось намного серьезнее. Она кивнула, чувствуя, что у нее перехватывает горло, и она не может говорить. Мгновение ни один из них не шевелился. Затем он взял вилку и как ни в чем не бывало вернулся к яичнице. Она сделала то же самое. Табличка осталась на столе, притягивая взгляд яркими цветами.