Глава 6

С того утра на кухне прошло две недели. С тех пор, как появилась табличка. С тех пор, как Баки сломался в ее объятиях и позволил себе развалиться на части так, как наверняка не делал уже много лет, а может и никогда. После этого все изменилось. Не драматично. Не мгновенно. Но достаточно ощутимо. Он все еще был упрям. Раздражался из-за некоторых вещей. Порой всё ещё упирался на ровном месте. Но острые края немного притупились. Он стал меньше провоцировать ее. Не настаивал на каждой мелочи, как будто проверял, не сорвется ли она. Они вошли в привычный ритм. По утрам она просыпалась и находила его уже на кухне. Иногда теперь он сидит за столом, иногда все еще на полу, но всегда там. Они завтракали вместе, в основном молча, но завтрак уже не был таким тяжелым и неудобным. Просто… тихим. Даже уютным. Он проводил много времени на крыше. Время от времени она поднималась наверх, чтобы полить растения, и находила его растянувшимся в одном из кресел с закрытыми глазами, греющимся на солнце. Иногда он кивал ей или просто хмыкал. Иногда нет. Она научилась не принимать это близко к сердцу. По вечерам он спускался в мастерскую, пока она работала. Он не помогал — не то чтобы он знал как, — но он садился на один из стульев возле печи и просто… наблюдал. Как будто он составлял ей компанию, не произнося этого вслух. Это работало. Что бы это ни было — что бы они ни строили, — это работало. Но была одна небольшая проблема. Ладно. Не такая уж небольшая. Просто… настойчивая. У нее были потребности. Нормальные, человеческие потребности. Из тех, что приходят с возрастом, когда живешь в своем собственном пространстве, со своей личной жизнью. Вот только у нее больше не было личного пространства. Баки всегда был рядом. В квартире. В соседней комнате. Достаточно близко, чтобы она остро ощущала каждый издаваемый звук, каждый скрип половиц, каждое движение тела на кровати. И поэтому она все откладывала это. Две недели откладывала. Но сегодня вечером… сегодня вечером ей надоело ждать. ---- Было уже поздно. За полночь. В квартире было тихо, только изредка по улице внизу проезжали машины. Она внимательно прислушивалась у своей двери, не доносится ли какой-нибудь звук из комнаты Баки. Ничего. Ни движения. Ни звука шагов. Ни низкого рокота его голоса, ни скрипа кровати. Он ушел в свою комнату больше часа назад, и она была уверена — абсолютно уверена — что он уже спит. Она сидела на краю кровати, уставившись на закрытый ящик прикроватной тумбочки, и сердце ее билось быстрее, чем следовало. Это было нелепо. Она взрослая женщина. В своем собственном доме. Она не должна чувствовать вину из-за этого. Но она чувствовала. Потому что он был прямо там. Прямо по коридору. И хотя логически она понимала, что он не мог слышать ее через две закрытые двери, какая-то часть ее мозга отказывалась в это верить. Она медленно выдохнула, протянула руку и выдвинула ящик. Там был ее вибратор, считавшееся бесшумным приспособление, что стало решающим фактором, когда она покупала его много лет назад. Она вытащила его, повертела в руках и почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, несмотря на то, что она была совершенно одна. Боже, она слишком много думала об этом. На всякий случай она схватила свой телефон и открыла приложение «белый шум». Звуки дождя. Мягкий звук, достаточный для того, чтобы обеспечить небольшое акустическое прикрытие, не вызывая подозрений. На всякий случай. Она выключила лампу, погрузив комнату в полумрак, и откинулась на подушки. Ладно. Она сделает это. Она закрыла глаза, медленно выдохнула и попыталась расслабиться. Позволить своим мыслям унести ее в какое-нибудь безопасное место. Куда-нибудь, где попроще. Она подумала о своем последнем парне, с которым была больше года назад. Они познакомились на открытии галереи. Достаточно милый. Совершенно незапоминающийся, если честно. Она попыталась вызвать в памяти его лицо, но не смогла. Скучно. Она слегка пошевелилась и попробовала снова. Но в голове возник совершенно другой образ. Баки. Стоящий в коридоре. Обнаженный. С волос капает вода, кожа влажная после душа. Она старалась не пялиться на него. Она пыталась отвести взгляд, как порядочный человек. Но она видела его всего целиком. Основание было толще. Кажется с объемными выступами. Она не слишком хорошо разглядела его, но разница была очевидна. Безошибочно узнаваема. И теперь она не могла перестать гадать, на что это было бы похоже. Как он растянул бы ее. Заполнил ее. Будут ли эти выступы задевать при каждом толчке, давить на места, которые заставят ее... Вибратор надавил сильнее, ее бедра слегка приподнялись над кроватью, и она непроизвольно застонала. Слишком громко. Она поднесла руку ко рту, ее глаза распахнулись, сердце бешено колотилось. Черт. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Из коридора не доносилось ни звука. Ни звука шагов. Он спал. По идее. Она прикусила нижнюю губу и снова закрыла глаза, пытаясь достичь той грани, к которой приближалась. Баки. Мысль о том, что он будет у нее между бедер. Ощущение его руки — грубой, сильной, единственной — сжимающей ее бедро. То, как он смотрел бы на нее, вся эта напряженность была сосредоточена на ней, возможно, он трахнул бы ее сзади и... У нее резко перехватило дыхание, тело выгнулось, и она кончила с приглушенным вздохом, уткнувшись в ладонь. ---- Он не спал. Он пытался. Последний час он провел, лежа в постели, уставившись в потолок, разглядывая трещины на штукатурке и умоляя свой мозг остановиться хотя бы на пять чертовых минут. Но это не сработало. Это никогда не работало. Его мысли продолжали кружиться. Беспокойно. Взбудоражено. Та разновидность бессонницы, которая возникает из-за того, что слишком много лет спишь в местах, где потерять бдительность означает проснуться мертвым — или того хуже. Поэтому он просто лежал, заложив руку за голову, и прислушивался к окружающим звукам. Скрип затихающего старого здания. Какой-то шум в трубе. Собака, лающая в паре кварталов. Все это было уже знакомо. Безопасно. А потом — что-то еще. Звук. Слабый. Высокий. Механический. Он инстинктивно навострил уши и нахмурился. Что, черт возьми, это такое? Он медленно сел, повернув голову, пытаясь понять, откуда звук. Он доносился из ее комнаты. Ровно. Ритмично. Как будто работал маленький моторчик. Он нахмурился. Что-то сломалось? Вентилятор? Телефон? Он встал, бесшумно пересек комнату и осторожно приоткрыл дверь. В коридоре было темно, но его глаза сразу приспособились к темноте. Он прошлепал босиком по короткому коридору и остановился перед ее дверью. Здесь звук был более отчетливым. Все еще тихий, но теперь, когда он был ближе, его можно было безошибочно узнать. Бзззззз. Ровно. Постоянно. Какого хрена она делала в такой час? Он стоял там, держа руку на дверной ручке, и размышлял. Должен ли он постучать? Спросить, все ли в порядке? И тут он услышал это. Изнутри донесся тихий стон. Едва слышный. Приглушенный, как будто она пыталась удержать его. Выдох. Вздох. Застрявший у нее в горле. Он напрягся всем телом. И тут он почуял запах. Он проникал сквозь щель под дверью, сначала едва уловимый, затем, когда он сосредоточился на нем, сильнее. Ее запах. Но другой. Насыщеннее. Еще слаще. Тяжелее. Возбуждение. Его мозг запнулся, пытаясь осмыслить, сопоставить то, что он слышал и обонял, с реальностью того места, где он стоял. Ох. У нее не было никаких неприятностей. Ничего не было сломано. Она была... Еще один звук. На этот раз тише. Тихий звук, который мог означать удовольствие, или разочарование, или и то, и другое вместе. Он отдернул руку от дверной ручки, словно она жглась. Он должен уйти. Он должен отойти от двери. Вернуться в свою комнату. Притвориться, что он ничего не слышал. Обеспечить ей уединение, которое, как она явно считала, у нее было. Но он не двинулся с места. Не мог. Потому что теперь, когда он знал — теперь, когда его мозг связал все воедино, — он не мог не слышать этого. Не мог перестать чувствовать этот запах. Теперь этот запах был повсюду, наполняя его нос, проникая в легкие с каждым вдохом. Его сердце бешено колотилось, жар полз вверх по затылку, опускаясь глубоко в желудок, заставляя стиснуть челюсти. Он прижал ладонь к двери, пытаясь удержаться на ногах, учащённо дыша. Еще один стон изнутри. Теперь чуть громче. Менее контролируемый. Его когти слегка царапнули дерево. Блядь. Он думал о том, что она сказала ему в тот день, когда они поссорились. Как она резко, язвительно бросила ему в лицо: «Может быть, это тебе любопытно. После стольких лет ручной работы.» Она пыталась причинить ему боль. И у нее получилось. Но сейчас — сейчас — он не мог не думать: Похоже, в конце концов, она не так уж сильно отличалась. Никого в её кровати, насколько он мог знать, и никаких посторонних запахов на ней после того, как она вернулась с улицы. Только она. Одна. Так же, как и он. Осознание этого не заставило его почувствовать себя лучше. Если уж совсем честно, от этого стало только хуже. Потому что теперь он это себе представлял. Она. В этой постели. Ее рука — или что там, черт возьми, издавало этот механический звук — ее прерывистое дыхание, движения ее тела, то как она.. Он оттолкнулся от двери, тяжело дыша, и заставил себя двигаться. Один шаг. И еще один. Обратно в свою комнату. Так быстро и тихо, как только мог. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней и провел рукой по лицу. Блядь. Его тело откликнулось, хотел он того или нет. Свидетельство этого неприятно давило на штаны, и его невозможно было игнорировать. Он посмотрел вниз и тихо выругался. Это не исчезнет само. И запах — ее запах — все еще был здесь. Жег в носу, наполняя голову образами, которые он не имел права воображать. Он попытался не обращать на это внимания. Попытался думать о чем-нибудь другом. О чем угодно. Но напряжение в его теле было слишком сильным. Слишком настойчивым. И он сдался. Он тяжело опустился на край кровати, глубоко выдохнул и запустил руку за пояс своих спортивных штанов. Он не должен был этого делать. Но он не мог остановиться. Она. В этой постели. Ее ноги широко раздвинуты. Ее рука — или что там еще — у нее между бедер ласкала ее, до тех пор пока она не издала эти звуки. Эти тихие, отчаянные стоны, которые, как она думала, никто не мог услышать. Он задвигал рукой быстрее, усиливая хватку. Он думал о том, какой бы она была. Стеснительной? Смелой?. Требовательной? Он подумал о том, каково это - быть тем, кто заставляет ее вот так задыхаться. Погрузиться в нее и почувствовать, как она сжимается вокруг него, горячая, влажная и тесная. Сможет ли она принять его? Всего его? Большинство женщин не могли. Или не хотели пытаться. Выступы вдоль его ствола — дополнительная толщина у основания, подарочек собачьей генетики, — люди не были созданы для этого. Во всяком случае, не очень комфортно. Но мысль о том, что она попытается. Мысль о том, чтобы наблюдать, как она растягивается вокруг него, чувствовать, как ее тело адаптируется, приспосабливается, поддается... Низкое рычание вырвалось из его груди, бедра дернулись вперед, навстречу кулаку. Он представил ее под собой. То, как подрагивали бы ее бедра. То, как она бы прижималась к нему, впиваясь ногтями в спину. То, как она пахла бы — так же, как сейчас, но сильнее, насыщеннее, смешиваясь с его запахом. Помеченная. Его. Эта мысль толкнула его за край. Он кончил сильно, сжав челюсти, проводя рукой, пока последняя дрожь не прошла, и он не остался сидеть там, запыхавшийся, липкий и чувствующий себя гребаным животным. Он посмотрел на липкую жижу на своей руке, животе и штанах и резко выдохнул. Поднял с пола сброшенную майку и вытерся, тело все еще гудело от остаточных ощущений. А что хуже всего? Он знал, что этого будет недостаточно. Потому что теперь он знал. Теперь он услышал ее. Почувствовал ее запах. И он не смог бы забыть об этом. ---- Ее будильник зазвонил в семь, как всегда. Она вслепую протянула руку, шлепнула по кнопке выключения и некоторое время лежала, уставившись в потолок. И тут ее пронзило воспоминание о прошлой ночи. Что она сделала. О чем она думала. О ком она думала. Она не совсем чувствовала себя смущенной. Она взрослая. У нее есть потребности. Нет ничего плохого в том, чтобы позаботиться о них в уединении своей комнаты. Но. Баки гибрид. Значит его чувства острее, чем у нее. Намного острее. И она понятия не имела, что это означает на практике. Чувствовал ли он этот запах даже сейчас, спустя несколько часов? Она не знала. И в этом была проблема. Она села, провела руками по лицу и приняла решение. Сначала душ. Одеться. Затем отправиться на кухню. Обычно она просто выбиралась из постели и шла прямиком туда, с растрепанными волосами, все еще в ночнушке, чтобы сначала выпить кофе. Это был ее дом. Ее никогда не волновало, как она выглядит по утрам, и она уж точно не собиралась красоваться перед ним. Но сегодня все было иначе. Сегодня ей нужно было почувствовать себя чистой. Свежей. Как будто чтобы у него не было никакой возможности что-либо уловить. На всякий случай. Она подхватила чистую одежду — джинсы, свитер — и направилась в ванную. ---- Баки бодрствовал уже несколько часов. Он не спал всю ночь. Не мог. После того, что он сделал, у него не было другого выбора, кроме как встать и разобраться с этим всем. Принять душ. В три гребаных часа ночи. Стоя под холодной водой и растирая кожу так, словно он каким-то образом мог стереть то, что сделал. Это не помогло. Воспоминание все еще было на месте. Этот запах. Этот звук. Реакция его тела. Потом он перестал пытаться уснуть. Просто лежал в постели, уставившись в потолок, и ждал рассвета. Когда он наконец услышал, как зазвонил ее будильник, он встал, натянул чистую майку и направился на кухню. Ему нужно было чем-то заняться. Что-то, на чем можно было сосредоточиться, что было не ею. Поэтому, он начал завтрак. Это было несложно. Просто яйца и тосты. Но это дало ему возможность чем-то занять руку, и к тому времени, когда он услышал, как выключился душ, ему удалось почти все приготовить, ничего не подпалив. Он услышал ее шаги, приближающиеся по коридору — легкие, неторопливые, — и все его тело напряглось. Не думай об этом. Не думай об этом, черт возьми. Она появилась в дверях, только что из душа, с еще влажными волосами, зачесанными назад, в чистой одежде, от которой пахло стиральным порошком и цветочным мылом, которым она всегда пользовалась. Не в ночной рубашке. Не взъерошенная, не сонная, пахнущий теплой кожей и простынями. Не так, словно... Он тут же отбросил эту мысль. — Утро, — сказала она ровным, но чересчур бодрым голосом. Он не отрывал взгляда от плиты. — Утро. — Ты приготовил завтрак? — Она прошла на кухню, двигаясь осторожно. — Это… спасибо. Тебе было не обязательно. — Все в порядке, — ровным голосом сказал он, раскладывая яйца по тарелкам. Она на секунду задержалась у стойки, затем принялась доставать приборы, наливать кофе — словом, что угодно, лишь бы все было как обычно. Молчание между ними было напряженным. Он поставил тарелки на стол и наконец-то наконец-то позволил себе взглянуть на нее. Большая ошибка. Потому что сейчас он мог думать только о том, что она приняла душ. Первым делом. Прежде выйти на кухню. Хотя обычно она этого не делала. Что значило, что она почувствовала необходимость помыться. Что значило... Он стиснул зубы и уставился в тарелку. Не надо. Она села напротив, взяла вилку и откусила кусочек. — Итак, — сказала она через мгновение нарочито небрежным тоном. — Хорошо спал? Блядь. — Нормально, — солгал он. — Хорошо. Это… хорошо. Снова повисло молчание, тягучее и неуютное, пока Баки не отодвинул свой стул и резко не встал. — Я наверх, — сказал он, не глядя на нее. Она моргнула. — На крышу? — Да. Он не стал дожидаться ответа. Просто взял свою тарелку, сполоснул ее в раковине и направился к двери, ведущей на лестницу. Она смотрела ему вслед, не донеся чашку с кофе до губ, и медленно выдохнула, услышав, как за ним закрылась дверь. ---- Крыша не была его камерой. Открытое небо, свежий воздух, солнечный свет. Это был настоящий гребаный рай по сравнению с бетонной коробкой, в которой он провел несколько месяцев. Но прямо сейчас ему нужно было место, где он мог бы двигаться. Он опустился на пол и тут же начал отжиматься, прижимая ладонь к шершавому бетону и двигаясь в ритме, которому научился много лет назад. Однорукий. Контролируемый. Эффективный. Его разум был слишком громким. Слишком полным. Ему нужно было избавиться от этого. Она упоминала кое-что несколько дней назад. Случайно. Как будто в этом не было ничего особенного. Она собиралась получить для него разрешение. Он не просил об этом. Даже не подумал просить. Но, по-видимому, она поговорила со своим другом, тем самым, который отвез ее в учреждение, и спросила его, как другим гибридам удается самостоятельно передвигаться по городу без того, чтобы их останавливали каждые пять минут. Специальные документы. Доказательство что он не бездомный. Что у него есть законный опекун. Что если кто-то будет его допрашивать, он может предъявить документы и уйти, а не загреметь в учреждение для проверки. Это означало бы, что он может выходить. Сходить на пробежку. Пойти в парк. Размять ноги где-нибудь, где не было бы четырех стен или крыши. Ему придется быть осторожным. Держать уши прикрытыми, может быть, надеть бейсболку. Обернуть хвост вокруг талии и спрятать его под толстовкой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но если его остановя, у негобудут доказательства. Документы. Что-то, говорящее о том, что он кому-то принадлежит и его нельзя просто так забрать. Технически. Эта мысль должна была радовать. Свобода. Автономия. И она просто... дала ему это, даже не спросив. Как и всё остальное. Он ускорился, мышцы горели, по вискам стекал пот. Дыхание стало тяжелым, неровным, но он не остановился. Не мог остановиться. До тех пор, пока рука не задрожала, а тело не запросило пощады. Наконец, он присел на корточки, вытер лоб предплечьем и шумно выдохнул. В животе у него заурчало. Громко. Настойчиво. Ему следовало как следует позавтракать, а не убегать от нее, как щенку. Ему нужна была еда. Белок. Яйца, наверное. Он встал, повел плечом, разминаясь, и направился обратно к лестнице. Она уже должна быть в магазине. Вероятно, общается с клиентами или работает над чем-то в студии. Он мог бы быстро перекусить и не попадаться ей на глаза. Но когда он спустился по лестнице и вошел в кухню, то услышал ее голос. Тихий. Напряженный. Она разговаривала по телефону. Он замер, держась за дверной косяк, инстинктивно повернув уши в сторону звука. — …Нет, я уверена, — говорила она вежливым, но усталым тоном. — Я просто… На самом деле я не настолько часто пользуюсь этой услугой, чтобы оправдать ее стоимость прямо сейчас. Пауза. Он слышал слабое жужжание чьего-то голоса на другом конце провода, но не разбирал слов. — Нет, я не хочу переходить на другой план. Я… мэм, я сейчас не в состоянии позволить себе стриминговую платформу. Его желудок сжался. Стриминговая платформа. Она отменяла свою подписку на телевидение. Это не было большими расходами. Но это было то, что у нее было. Что-то, чем она пользовалась. И теперь она отказывалась от этого. Из-за него. Потому что содержание его здесь — еда, жилье, покупка одежды и все остальное — стоило денег. Денег, которых у нее не было. Деньги, которые он не приносил. Он стиснул зубы и сжал руку в кулак, упершись в дверной косяк. Из-за него она теряла учеников. Этот говнюк Эван. И пожилая женщина, которая смотрела на него так, словно он представлял угрозу, и никогда больше не возвращалась. Он не понимал, почему она была так напугана. Он ничего не сделал. Но это не имело значения. Она ушла. Ее деньги ушли. А теперь еще и это. Он молча отступил назад, в коридор, и стал ждать. Минуту спустя он услышал, как она тяжело вздохнула. Звук ее телефона, упавшего на стойку. Бормотание проклятий под нос. Он подождал еще несколько секунд, затем прошел на кухню, как будто только что спустился по лестнице. — Хей, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. Она удивленно подняла глаза, затем быстро придала своему лицу менее измученное выражение. — Эй. Ты там закончил? — Да. Он подошел к холодильнику и открыл его. — Подумал приготовить яичницу. — О. Да, продолжай. Она отвернулась, занявшись протиранием столешницы, которая и без того была чистой, а он наблюдал за ней краем глаза. Она ничего не сказала о звонке. И он не спрашивал. ---- Он разбил яйца в миску, взбил их одной рукой и вылил на сковороду. Шипение заполнило повисшую между ними тишину. Она все еще вытирала стойку. По-прежнему не глядя на него. — Я хочу научиться, — бросил он небрежно. Как будто говорил о погоде. Она прервалась и взглянула на него. — Чему научился? — Керамике. Она опустила руку, забыв о тряпке, которую сжимала. Она некоторое время смотрела на него, пытаясь осмыслить услышанное. — Правда? Он не отводил взгляда от сковороды, просто продолжал помешивать яйца лопаткой. — Да. Она медленно положила тряпку, лихорадочно соображая. Баки. Хочет научиться керамике. Тот самый Баки, который поначалу едва выносил присутствие в мастерской. Который неподвижно сидел на полу и смотрел на нее так, словно ждал приказа. — Я… Я думала, тебе это не нравится, — осторожно сказала она. — Я имею в виду работу с глиной. Он слегка дернул ушами назад. — Что навело тебя на эту мысль? — В тот день, когда ты попал сюда. Я предложил научить тебя, и ты спросил, обязательно ли это. - Она скрестила руки на груди и прислонилась к стойке. — Не то чтобы ты звучал очень воодушевленно. — А. Он немного помолчал, потом пожал плечами. — Это было совсем другое дело. — Насколько другое? — Это было в первый день, — ровным голосом произнес он, проводя лопаткой по сковороде. — Я думал, у тебя были какие-то… планы. Какие-то причины, чтобы я это делал. У нее сдавило грудь. Верно. Потому что тогда он ждал, когда же всё это обернётся против него. Что она раскроет, чего на самом деле хочет от него. — А теперь? — тихо спросила она. Он выключил конфорку. — Я только спросил, обязан ли я это делать. Я не говорил, что не хочу этого делать. Она склонила голову набок, изучая его. — Так… значит, тебе просто настолько скучно? — она усмехнулась. Он слегка прижал уши и ответил не сразу. Просто снял сковороду с огня, шевеля челюстями. — Мне нравится то, что ты делаешь, — сказал он наконец тихо. Неохотно. Как будто из него вытягивали слова. — Керамика. Это… хорошо. Она моргнула. — О. Он по-прежнему не смотрел на нее. Просто уставился на яйца на своей тарелке, как будто они требовали всего его внимания. — И если я научусь, — продолжил он еще более недовольным тоном, — то смогу делать вещи, которые будут… достойными. Может быть, ты сможешь их продать. У нее сдавило грудь. Ох. Он не просто пытался освоить новый навык. Он пытался внести свой вклад. Чтобы компенсировать расходы на свое содержание здесь. Быть чего-то стоящим. Она открыла рот, чтобы сказать ему, что он не обязан этого делать. Что ему не нужно было зарабатывать себе место здесь. Что она не вела счет тому, во сколько он обходился, и тому, что он давал взамен. Но она остановила себя. Потому что он бы ей не поверил. Еще нет. Поэтому вместо этого она просто тихо сказала: — Хорошо. Мы можем попробовать . Его плечи расслабились, совсем чуть-чуть, и он, наконец, взял вилку. — Хорошо. Да. Я могу найти время, чтобы научить тебя, — добавила она, теперь ее голос звучал немного увереннее. — Мы можем начать, когда ты захочешь. Он коротко кивнул. Затем, помолчав, добавил — тихо, почти неохотно: — У меня только одна рука. Это был не вопрос. Но неопределенность все же присутствовала, скрытая за этим прямолинейным заявлением. Выражение ее лица смягчилось. — Это будет нелегко, — призналась она. — Но я видела, как люди с ограниченными возможностями создают прекрасные произведения искусства. Художники, которые используют свои ноги и рот. Нет причин, по которым мы не могли бы разобраться с этим. Он перевел взгляд на нее, на этот раз задержав его на секунду дольше, и что-то промелькнуло между ними. Признание. Понимание. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо, — эхом отозвалась она. Он взял вилку и начал есть, и она наконец перестала притворяться, что убирает. Напряжение в комнате сменилось. Не исчезло. Но стало другим. Теплее. ---- Она закрыла магазин в шесть, перевернув табличку «ЗАКРЫТО» и заперев дверь с приятным щелчком. Эта мысль не выходила у нее из головы весь день, вызывая такую нервозность, какой она уже давно не испытывала. Она нашла его на крыше, он растянулся в одном из кресел, прикрыв глаза от лучей заходящего солнца. — Эй, — позвала она с порога. Прежде чем открыть глаза, он повернул к ней уши. — Да? — Я не хочу давить на тебя или что-то в этом роде, — сказала она, выходя на бетон. — Но я в некотором роде взволнована тем, что буду учить тебя. Если ты хочешь попробовать сегодня, мы могли бы начать прямо сейчас. Он выпрямился, с минуту рассматривая ее. Затем кивнул. — Да. Давай начнём. Что-то теплое поселилось у него в груди, когда он увидел, как просияло ее лицо. Довольная. Счастливая. Из-за чего-то, что он сделал. Он сказал себе, что это не имеет значения. Что ее одобрение ничего не значит. Но его хвост вильнул, выдавая его. ---- В мастерской было тихо, печь все еще хранила тепло от последнего обжига. Она достала из ящика для хранения два куска глины и положила их на рабочий стол между двумя табуретами. — Итак, — сказала она, закатывая рукава. — Первое, что тебе нужно знать, — это то, что гончарное дело требует времени. Ты придаешь форму, даешь ей высохнуть, обжигаешь в печи, покрываешь глазурью и снова обжигаешь. Это долго. Нужно набраться терпения. Он кивнул, наблюдая за ее руками, пока она говорила. — А пока мы просто подурачимся. Прочувствуем глину на ощупь. Посмотрим, на что способна твоя рука. Она подтолкнула к нему один из кусков. — Никакого задания. Просто… поиграй с этим. Он уставился на комок глины так, словно тот мог его укусить. Она схватила другой кусок и начала разминать его между пальцами, перекатывая, вдавливая в него большой палец, просто чтобы ему было на что посмотреть. Чтобы он расслабился. Через мгновение он протянул руку и коснулся куска глины. Прижал к нему ладонь. Придавил. — Она… мягкая, — сказал он. — Да. Поэтому с ней можно работать. Как только она высыхает, то становится твердой. Хрупкой. Но сейчас ты можешь придать ей любую форму. Он медленно кивнул, затем принялся разминать глину, сначала неуклюже, но постепенно входя в ритм. Она с минуту наблюдала за ним, затем сказала: — Я думаю, нам следует начать с чего-нибудь простого. Подсвечник. Просто блюдце с ручкой сбоку. Она взяла с ближайшей полки готовый подсвечник и поставила между ними. — Видишь? Ничего особенного. И я думаю, с этим можно справиться одной рукой. Он поднял его, повертел в руках, оценивая вес и форму. — Ну что ж, — сухо сказал он, — насколько ужасным это может получиться? Она фыркнула. — О, сейчас мы это выясним. Он скривил губы. Почти улыбка. ---- Некоторое время они работали в дружеском молчании, оба устраивали беспорядок, оба выясняли детали по ходу дела. Она разровняла глину в неровный круг, стараясь сгладить края только пальцами. Это оказалось труднее, чем она ожидала; ее левая рука продолжала дергаться, желая помочь, и ей приходилось сознательно держать ее на коленях. Дела у Баки шли лучше, чем она ожидала. Он действовал медленно, обдуманно, придавая глине форму неглубокой чаши. Но когда он попытался приделать ручку, она все время отваливалась, слишком влажная, чтобы как следует приклеиться. — Стой, — сказала она, вставая и обойдя стол, подошла к нему. — Давай я покажу. Она наклонилась ближе, коснувшись его плеча, и взяла его за руку. — Сначала нужно поцарапать тут. Придайте поверхности шероховатость, чтобы было за что зацепить. Она направляла его пальцы, показывая, как прочерчивать линии на глине лезвием инструмента, а затем как плотно прижимать ручку к нужному месту. Он был неподвижен. Совершенно неподвижен. Она чувствовала жар его тела, тяжесть его руки под своей ладонью, его прерывистое дыхание. — Вот так, — пробормотала она, теперь уже тише. — Видишь? Теперь получится присоединить. Он не ответил. А затем — медленно, почти бессознательно — он наклонился ближе. Он наклонил голову, прижимаясь носом к ее шее, чуть ниже челюсти. Она почувствовала тепло его дыхания на своей коже, когда он вдохнул. Глубоко. Тщательно. Ее сердце тяжело забилось в груди, но она не отстранилась. — Б-Баки? Он тут же отпрянул, прижав уши и придав лицу жесткое выражение. — Извини. Я… — Он отвернулся, стиснув зубы. — Собачьи штуки. Она моргнула, ее пульс был все еще учащен, кожу покалывало в том месте, где только что было его дыхание. — Собачьи штуки? — Да. - Его голос был хриплым. Обрывающийся. — Запах. Это… инстинкт. Я не… — Тебе нужно делать это чаще? — тихо спросила она. Он моргнул, явно не ожидая такого ответа. — Что? — Если это то, что тебе нужно — как гибриду, — тогда все в порядке. Она оставалась на месте, достаточно близко, чтобы все еще чувствовать тепло его тела. — Мне жаль, что я не в курсе обо всех этих вещах. Я все еще учусь. Так что, если тебе что-то понадобится, ты должен сказать мне. Он уставился на нее, двигая челюстью, словно пытаясь понять, серьезно ли она говорит. — Мне… это не нужно, — сказал он наконец. — Но это помогает. Заземляет меня. Напоминает мне, где я нахожусь. С кем я сейчас. Она медленно кивнула. — Хорошо. Тогда… все в порядке. Ты можешь это делать. Когда тебе будет нужно. Он долго всматривался в ее глаза, ища — что? Отвращение? Страх? Жалость? И не находя ничего из этого. — Хорошо, — тихо сказал он. А затем — осторожно, словно проверяя, действительно ли она это имела в виду, — он снова наклонился к ней. Он прижался носом к изгибу ее шеи, чуть ниже челюсти, и вдохнул. Медленно. Глубоко. Это действительно помогало. Заземляло его. Он уже знал этот запах: теплая кожа, цветочное мыло, что-то, присущее только ей, скрывавшееся за всем этим. Это подсказывало ему, где он находится. Что он в безопасности. Что теперь она была его стаей, даже если никто из них не говорил этого вслух. Но потом его мысли утекли. К прошлой ночи. К звуку ее прерывистого дыхания, доносящегося из-за двери. К тому, что он сделал после. Один в своей комнате. Как он обхватывал себя рукой; ее запах выжженный у него в носу. Он сжал челюсти, непроизвольно клацнув зубами. И прежде чем его мозг успел остановить его, прежде чем он успел по-настоящему все обдумать, он провел языком по ее горлу. Всего один раз. Медленно. Тщательно. Она застыла в полной неподвижности. Он тут же отпрянул, прижав уши, сердце бешено колотилось в груди. Блядь. — Собачья штука, — быстро сказал он, его голос прозвучал грубее, чем он хотел. Она моргнула, глядя на него, приподнялась, чтобы коснуться того места, где только что был его язык, где кожа еще была влажной. — Это… тоже собачья штука? — Да. Ложь — или полуправда, потому что это был собачий инстинкт, но не единственная причина, по которой он это сделал, — вертелась у него на языке. — Стайное поведение. Это… такое случается. Она вглядывалась в его лицо, и он не мог понять, о чем она думает. Не мог понять, поверила ли она ему или собиралась сказать, чтобы он отвалил к чертовой матери. Но она этого не сделала. Она просто медленно кивнула, опуская руку обратно. — Хорошо. — Хорошо? — повторил он, застигнутый врасплох. — Да. — Ладно. — Она немного отступила, давая ему пространство, но не выглядела сердитой. Просто… задумчивое. Может быть, немного взволнованное. — Как я и сказала. Я все еще учусь. Так что… спасибо, что объяснил. Он уставился на нее, в груди у него все сжалось, мысли лихорадочно метались. Она не выгоняла его. Не отстранялась с отвращением. Она просто… принимала это. Принимала его. — Да, — выдавил он из себя. — Конечно. Она откашлялась и снова повернулась к рабочему столу. — Давай. Давай продолжим пока глина не высохла. Он кивнул, следуя ее примеру, но его рука слегка дрожала, когда он потянулся за глиной. Потому что теперь он знал. Теперь он попробовал ее на вкус. И это станет проблемой. ---- Ее голос звучал нормально. Ровно. Абсолютная гребаная ложь. Потому что ее тело кричало. Место, где его язык прошелся по ее горлу, казалось, все еще горело. Как будто он оставил там клеймо. И хуже — в сто раз хуже — была реакция ее тела. Мгновенная, глубинная пульсация между ее ног. Боль в ее грудях, тяжелых и тугих, молящих о прикосновении. Она сжала бедра вместе под столом и очень-очень сосредоточилась на комке глины, лежащем перед ней. Что, черт возьми, с ней не так? Он только что все объяснил. Стайное поведение. Это был инстинкт. Причина в генетике, а не в том, что он хотел... Но телу было плевать на логику. Тело ощутило его язык на своей коже и решило, что это приглашение. Боже, она была жалкой. Предполагалось, что она должна была помогать ему. Поддерживать его. Создавать достаточно пространства для того, что ему было нужно как гибриду. А вместо этого она сидела здесь, мокрая и страдающая от того, что он лизнул ее в шею. Как какой-то маньяк. Ей должно быть стыдно за себя. Ей было стыдно за себя. Она сказала ему, что все в порядке. Что он может делать то, что ему нужно. И в ту секунду, когда он воспользовался этим, ее мозг переключился прямо на... Стоп. Она ухватилась за край своего жалкого подобия подсвечника — бугристого, неровного, едва держащегося — и сосредоточилась на том, чтобы разгладить его большим пальцем. Все, что угодно, лишь бы занять руки. Что угодно, лишь бы не думать о жаре, все еще скапливающемся внизу ее живота. — У тебя там все в порядке? Голос Баки, низкий и грубый, прервал ее размышления. Она не подняла головы. — Да. В порядке. Просто… приходится стараться. Это сложнее, чем я думала. — Хм. Она чувствовала на себе его взгляд, но не поднимала голову. Не могла. Потому что она боялась, что если сделает это, он поймет, о чем она думает. ---- Он чувствовал этот запах. Тот же запах, что и прошлой ночью. Теперь он был глубже, острее, потому что она сидела прямо напротив него за столом, а не за закрытой дверью. Возбуждение. Густой и узнаваемый, несмотря на глиняную пыль и слабый химический привкус изнутри печи. Он опустил руку на глину, стиснув челюсти так сильно, что они заболели. Ему не следовало лизать ее. Не следовало переходить эту черту. Но он это сделал. И вот теперь она сидела там, дыша чуть чаще, чем обычно, ее запах говорил ему обо всем, что пыталось скрыть ее лицо. Она хотела... Он тут же отбросил эту мысль. Не имело значения, чего она хотела. Или что его тело требовало от него предпринять по этому поводу. Сейчас было неподходящее время. Сейчас был неподходящий момент. Возможно, этот момент никогда не наступит. Он заставил себя снова сосредоточиться на глине и формировал край с большей силой, чем это было необходимо. Но проблема ниже пояса никуда не делась. Как и ее запах. Ему придется разобраться с этим позже. Снова. Блядь. Он опустил голову, машинально двигая рукой, и притворился, что ни черта не чувствует. Она понятия не имела. И он не собирался говорить ей об этом.