Глава 11

Прошло четыре месяца с выхода подкаста. Четыре месяца как все поменялось. Интервью вышло в эфир во вторник утром, а к полудню среды уже завирусилось. Комментарии в социальных сетях некоммерческой организации. Репосты. Люди отмечали друзей. Кто-то даже сделал короткое видео руки Баки, придающей форму глине и он набрал тысячи просмотров, лайков и восторженных комментариев. Табличка в витрине тоже сделала свое дело. Стали приходить новые клиенты. Потом еще. Товар разлетался настолько быстро, что ей пришлось начать работать дополнительно и дважды за неделю пополнять запасы материалов. И значительная часть из них просили конкретно работы Баки. — Это его работа? — спрашивали они, показывая на кружку или маленькую вазочку. — У вас есть еще цветочные горшки, которые он делает? — Я слышал, он выполняет индивидуальные заказы? Поначалу это казалось нереальным. Наблюдать, как люди спрашивают именно его работы, готовые платить — иногда больше, чем она изначально предполагала, — только потому, что он их сделал. Баки был настроен скептически. — Они покупают из-за этой истории, — брюзжал он однажды вечером, когда они закрывали магазин. — Не потому, что работы хороши. — Они покупают их, потому что они хороши, — поправила она, указывая на почти пустую полку, которая утром была заполнена. — И потому что ты сделал это. И то, и другое вместе. Он фыркнул, не убежденный, но она заметила, как слегка дернулся его хвост. Довольный, несмотря ни на что. Денег стало больше. Заметно. Она могла спокойно пополнять запасы материалов. Вовремя оплачивать счета. Даже отложила немного на всякий случай. И документы Баки наконец-то были готовы. Ричард ускорил процесс — подергал за кое-какие ниточки, попросил об одолжении — и через два месяца после выхода подкаста в эфир у Баки появились официальные документы. Разрешение, позволявшее ему свободно передвигаться. Выходить из дома без нее. Существовать в мире как нечто большее, чем просто собственность. Когда ему принесли ламинированную карточку, он долго рассматривал ее со всех сторон, только что на зуб не попробовал, словно не веря, что она настоящая. — Ты в порядке? — тихо спросила она. Он кивнул, не поднимая глаз. — Да. Но его голос звучал напряженно, и когда он наконец положил карточку на стол, его рука дрожала. Она не настаивала. Просто коснулась его плеча и оставила его обдумывать всё в своем темпе. После этого он начал выходить на улицу. Сначала ненадолго — до магазина на углу или вокруг квартала. Осторожными шагами он проверял границы своей новой свободы. Потом стал ходить дальше. Иногда исчезал на час или два, и она ловила себя на том, что чаще поглядывает на дверь, ловя звук его шагов на лестнице. ---- Магазин вошел в новый ритм. Она стояла на кассе, приветствуя клиентов, пробивая покупки, а после закрытия шла в мастерскую. Баки работал в мастерской всё время; ему не хотелось стоять за прилавком. Иногда он выходил, чтобы выставить на полки новые работы или забрать мешки с глиной из кладовой. Иногда клиенты заглядывали в мастерскую, видели его за столом, полностью поглощенного работой над каким-нибудь изделием, и задерживались дольше, чем это было необходимо. Все было нормально. В основном. Пока не перестало. ---- В первый раз, когда это случилось, она стояла у кассы пробивая покупку, когда колокольчик над дверью снова звякнул. Вошла женщина. Лет двадцати пяти, одетая настолько небрежно-стильно, что сразу было видно, сколько времени ушло на эту небрежность. На плече у нее висела холщовая сумка, а на лице большими буквами было написано: «Я точно знаю, чего хочу». — Привет, — бодро поздоровалась женщина, оглядывая магазин, прежде чем посмотреть на неё. — Я видела подкаст. Это ведь ты, верно? — Это я, — ответила она, вежливо улыбаясь и протягивая сдачу стоявшему перед ней покупателю. — Мне понравилось. — Правда. Все это было так… вдохновляюще. Взгляд женщины скользнул мимо нее, к открытой двери мастерской. — Он здесь? Баки? Острая ледышка кольнула ее прямо в сердце. — Он работает, — сказала она как могла любезно. Профессионально. — Но если вы ищете что-то конкретное, я могу вам помочь. — О, я уверена, что сможешь, — сказала женщина, хотя ее взгляд все еще был прикован к дверному проему у нее за спиной. — Но я надеялся встретиться с ним. Может быть, заказать что-нибудь индивидуально? Я бы с удовольствием обсудила с ним это напрямую. Она заставила себя улыбнуться. — Индивидуальные заказы проходят через меня. Я могу записать ваши пожелания и передать ему. На лице женщины промелькнуло — всего на секунду — разочарование, но его тут же сменила улыбка. — Верно. Конечно. — Наконец она переключилась на нее. — Ну, меня интересует набор кружек. Что-то… деревенское. Ручной работы. Такое, знаете, органичное, аутентичное, чувственное... — Конечно. Сейчас я возьму блокнот. Она зашла за прилавок, достала блокнот для заказов и начала записывать детали: количество, цветовая гамма, сроки выполнения. Женщина бодро отвечала на все вопросы, но то и дело поглядывала в сторону мастерской. Как будто она надеялась, что Баки вот-вот появится. Заметит ее. Когда они закончили, женщина снова улыбнулась — ослепительно, отрепетировано — и отдала задаток. — Большое спасибо. И если Баки захочет связаться со мной напрямую, чтобы обсудить дизайн, вот мой номер. — С нарочитой медлительностью она положила на стойку визитную карточку. — Ну знаете. На случай, если у него возникнут вопросы. Она уставилась на визитку. Затем подняла глаза. Женщина уже шла к двери, покачивая сумкой. — Я передам ему, — воскликнула она ей вслед самым приятным голосом. Дверь со звоном закрылась. Она взяла визитку, прочитала имя — Клэр Как-ее-там, консультант по маркетингу — и раздраженно швырнула рядом с кассой. Затем пошла в мастерскую. Баки оторвал взгляд от миски, которую как раз ровнял, и его рука замерла на полпути. — Все в порядке? — Да. — Она прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Кто-то только что заказал набор кружек от тебя. Его уши слегка навострились. — Да? — Да. Она очень конкретно выразилась о том, что хочет получить именно твою работу. Она помолчала, подбирая слова. — И оставила свой номер телефона. На случай, если ты захочешь обсудить дизайн. Он долго смотрел на нее. Затем его губы дрогнули. Совсем чуть-чуть. — Ты бесишься. — Я не бешусь. — Ты выглядишь взбешенной. — Вот и нет! — Она выдохнула, расцепляя руки и пытаясь расслабить плечи. — Я просто гадаю, с чего это стольким людям внезапно понадобились кружки ручной работы. Он отложил инструмент для обрезки и, развеселившись, спросил: — Сколько на этой неделе? — Трое. — И сколько из них оставили свои номера? — Все трое. Его улыбка стала шире. Она пристально посмотрела на него. — Это не смешно. — Немного смешно. — Нет! Он встал, вытер руку о тряпку, заткнутую за пояс, и пересек комнату, легкими шагами направляясь к ней. Обнял за талию и притянул к себе, наслаждаясь её теплом, ощущением её тела рядом. — Ты же знаешь, что мне это неинтересно, верно? — тихо сказал он тем самым бархатным тоном, от которого у неё мурашки бежали по всему телу. — Я знаю. — Так почему же ты злишься? Она посмотрела на него снизу вверх, стиснув зубы. — Потому что они не видят в тебе человека. Они видят в тебе... Не знаю. Завлекательную новинку. Экзотическую игрушку. Выражение его лица смягчилось. Он наклонился и потерся носом о ее шею — короткое, успокаивающее прикосновение, которое говорило: «Я здесь» — и отстранился. — Пусть они тратят свои деньги, — просто сказал он. — Я сделаю кружки. Ты возьмешь с них дополнительную плату за то, что они так раздражают. Все в выигрыше. ---- Она прислушалась к его совету и стала относиться к этому легче. Но теперь злиться стал он. Вошла женщина — старше предыдущей, чуть за тридцать, красивая, уверенная в себе, как человек, которому никогда не отказывали, — и направилась прямиком в мастерскую, даже не поздоровавшись. — Простите… — начала она, пытаясь перехватить её. Но красотка уже стояла в дверях, улыбаясь Баки так, словно они были старыми друзьями. — Привет! Ты ведь Баки, верно? Из подкаста? Он оторвал взгляд от работы и мгновенно принял безучастный вид. — Да. — Я большая поклонница твоих работ! Правда. Это так искренне и аутентично! Буквально в каждом изделии чувствуется живая эмоция! Голос женщины лучился неестественным энтузиазмом. Отрепетированным. Искусственным. Она появилась в дверях как раз вовремя, чтобы увидеть, как уши Баки слегка прижались к голове. — Спасибо, — сказал он вежливо, но без капли теплоты. Женщина, казалось, ничего не заметила. Или ее это не заботило. — Я надеялась, что ты сможешь что-нибудь для меня сделать. Может быть, вазу? Что-то… чувственное. Изогнутое. Органическое. Она неопределенно жестикулировала, рисуя в воздухе какие-то фигуры, и ее улыбка стала шире. — Я думаю, ты идеально для этого подойдешь. Твоя энергетика такая… первобытная. Она нарочито громко откашлялась. — Индивидуальные заказы проходят через меня. Женщина взглянула на нее так, словно вообще только что заметила. На ее лице промелькнуло раздражение, но она тут же его прогнала. — О. Верно. — Она невозмутимо повернулась к Баки. — Но, может быть, мы могли бы поговорить об этом за чашечкой кофе? Я бы с удовольствием побольше узнала о твоем творчестве. Что тебя вдохновляет? Что дает энергию? Взгляд Баки на мгновение метнулся к ней. Затем вернулся к женщине. — Нет. Женщина моргнула. — Извини? — Я не провожу встречи за чашкой кофе. Если вы хотите что-то заказать, она примет ваш заказ. — Он кивнул в ее сторону, не отводя взгляда от женщины. — Я только леплю. Улыбка женщины погасла. — Я просто подумала… — Она отвечает за заказы, — повторил Баки тверже. Не оставляя места для переговоров. Лицо женщины слегка покраснело, по шее расползлось розовое пятно. Она выпрямилась, и выражение ее лица стало почти обиженным. Она совершенно точно не привыкла к отказам. — Верно. Что ж. Я… Я подумаю об этом. Она развернулась и молча вышла, громко стуча каблуками. ---- В очередной раз ей даже не пришлось ничего говорить. Вошла девушка лет двадцати с небольшим, возможно студентка колледжа — и сразу же начала рассматривать работы Баки на полках. Она наблюдала из-за кассы, как девушка взяла маленькую вазочку, преувеличенно тщательно осмотрела ее и поставила на стол. Взяла другую. Улыбнулась про себя, как будто знала какой-то секрет. Затем она взглянула в сторону мастерской. Она увидела тот самый момент, когда взгляд девушки через открытую дверь упал на Баки. Как она слегка выпрямилась, расправив плечи. Как просветлело ее лицо, как интерес перерос в решимость. О нет. Девушка направилась к мастерской небрежными, но целеустремленными шагами. Она была уже на полпути, готовая перехватить его, когда Баки поднял голову. Увидел приближающуюся девушку. И, не говоря ни слова и не колеблясь встал, подошел к двери и закрыл ее. Не захлопнул. Просто… закрыл. Плотно. Тихий щелчок замка прозвучал неестественно громко. Девушка запнулась, уставившись на закрытую дверь, словно не могла до конца поверить в произошедшее. Она сильно прикусила щеку изнутри, чтобы не рассмеяться вслух. Девушка постояла еще несколько секунд, затем повернулась и поспешила к выходу, ничего не купив. ---- В тот вечер, закрыв магазин и поднявшись наверх, они занялись своими обычными делами. Они непринужденно передвигались по кухне, доставая остатки еды из холодильника или вынимая тарелки из шкафа. Царящее между ними уютное молчание казалось теперь естественным, нарушаемым только тихим звоном посуды. — Знаешь, — небрежно сказала она, расставляя тарелки на столе, — ты мог бы быть с ними повежливее. Он взглянул на нее, приподняв бровь. — Зачем? — Ты сам сказал в самом начале. - Она достала из ящика столовые приборы. — Они клиенты. Он со стуком поставил контейнер на стол. — Они действуют мне на нервы. Она подавила улыбку. — У третьей даже не было возможности открыть рот. — В этом не было необходимости. — Он резкими движениями начал открывать контейнеры. — Я понял, что она собиралась сказать, по тому, как она подошла. — Да неужели? Ты теперь экстрасенс? — Не нужно быть экстрасенсом, чтобы распознать этот типаж. — Он выдвинул стул и тяжело опустился на него. — Они все выглядят одинаково. Та же самая… энергетика. Она села напротив, изучая его лицо. Челюсти сжаты, уши слегка отведены назад. — Тебя это действительно беспокоит, да? Он немного помолчал, ковыряя вилкой еду. — Я пытаюсь работать, — сказал он наконец. — И каждые пять минут кто-нибудь заглядывает внутрь. Отвлекают. Пялятся. Задают глупые вопросы, причем ответы их не интересуют. — Он с тихим звоном положил вилку на стол. — Я не могу так сосредоточиться. Она медленно кивнула, постепенно все понимая. — Это справедливо. — Разве? — Он поднял на нее глаза, и за раздражением промелькнуло что-то уязвимое. — Или я веду себя как говнюк? — Ты не ведешь себя как говнюк. — Она потянулась через стол и слегка коснулась его руки. — Тебе имеешь право спокойно работать. В этом буквально весь смысл того, что мастерская находится за магазином, а не перед ним. Его плечи слегка расслабились. — Я могла бы повесить табличку, — предложила она. — "Только для персонала", или "Частная территория", или что-то в этом роде. Чтобы люди просто так туда не совались. — Это сработает? — Наверное, не для всех… но немного поможет. — Она взяла вилку. — И я буду чаще вмешиваться. Дам понять, что индивидуальные заказы проходят через меня, и точка. Никаких исключений. Он пристально посмотрел на нее, затем кивнул. — Хорошо. — Хорошо. Несколько минут они ели в уютной тишине, прежде чем она снова заговорила. — Как бы то ни было, я думаю то, как ты закрыл дверь перед последней, было идеально. Его губы дрогнули. — Да? — Да. Очень профессионально. Очень четкая расстановка границ. — Ты смеешься надо мной. — Совсем немного. Он хмыкнул и вернулся к еде. Она еще мгновение смотрела на него, и в ее груди разливалось тепло. — Ты будешь есть, или пялиться на меня? - спросил он, не поднимая глаз. — Я совмещу. На этот раз он все-таки улыбнулся, едва заметно, но и это было победой. Она с удовольствием смотрела как он ест, встает чтобы взять соль, снова садится — казалось, он всегда принадлежал этому месту, был здесь своим. Потому что так это и было. ---- На следующее утро было воскресенье. Она проснулась от того, что сквозь занавески пробивался солнечный свет, а рядом с ней на кровати было пусто. Простыни со стороны Баки были прохладными, значит он уже какое-то время как встал. Воскресные прогулки. За последние несколько недель это вошло у него в привычку — уходить пораньше, пока город полностью не проснулся. Пока тротуары не заполнились людьми, их взглядами, вопросами, вниманием. Только он и тихие улицы, несколько часов свободы на его собственных условиях. Она потянулась, зевнула и неторопливо встала. Некуда спешить. Сегодня магазин закрыт и она может спокойно позавтракать и подумать чем заняться. Она прошлепала по полу в ночной рубашке, с растрепанными после сна волосами, и включила кофеварку. Пока та булькала и шипела, она прислонилась спиной к стойке и скользила взглядом по помещению. Кухонный стол, за которым они каждое утро вместе завтракали, разделяя тишину и иногда перекидываясь словами. Гончарные инструменты, которые Баки вечером принес, планируя поработать над чем-то сегодня. Может быть, над вазой или одним из тех кашпо, которые всегда пользовались спросом. Его клетчатая рубашка — та, что с булавкой-звездой на рукаве — висела на спинке стула, как будто всегда была там. Мелочи. Обычные вещи. Вещи, из которых состояла жизнь. Еще несколько месяцев назад она и представить себе такого не могла. Когда она вошла в то учреждение вместе с Ричардом, она просто оказывала ему услугу. Помогала с фотографиями гибридов, которым нужен был дом. Всего лишь. Доброе дело. Чтобы успокоить совесть, или заглушить чувство вины, или сделать хоть что-то. Она не думала, что приведет его домой. Не ожидала, что он станет… таким. Она не ожидала... Того, кого она полюбила. Осознание этого не стало для нее шоком. Это чувство накапливалось неделями, так постепенно, она раньше не замечала его веса. Но сегодня она сидела здесь, на тихой кухне, варила кофе, а солнце согревало половицы под ее босыми ногами и это казалось очевидным. Она любила его. И она точно знала, что он любит ее. Не потому, что он должен был. Не из-за бумажной волокиты, не из-за обязательств или какой-то хреновой динамики власти, которая говорила, что он ей что-то должен. Просто так. Она налила в чашку кофе, добавила немного молока и сделала медленный глоток, позволяя теплу разлиться по ее груди. Да. Она была счастлива. Она все еще улыбалась, когда услышала звук открывающейся двери внизу. Шаги на лестнице. Тяжелые. Медленные. Баки. Она поставила кружку на стол и, подойдя к хлебнице, потянулась за буханкой. Он никогда не ел перед прогулками, всегда уходил на голодный желудок, слишком беспокойный, чтобы нормально позавтракать, поэтому она готовила ему что-нибудь. Иногда яйца. Иногда тосты с маслом — они ему нравились. Теперь она слышала его ближе, его шаги были медленнее, чем обычно. Тяжелее. — Эй, — крикнула она через плечо, вытаскивая хлеб и кладя его на стол. — Я делаю тебе… Она обернулась. И остановилась. Он стоял в дверях с загнанным видом. Взъерошенные волосы испачканы чем-то липким и влажно блестят в мирном утреннем свете. Что-то светло-коричневое стекает по щеке и медленно капает на воротник рубашки. Куртка тоже забрызгана этим, темные влажные пятна впитались в ткань на плече и груди. Это было похоже на латте. Она ошарашено смотрела на него. — Что случилось? — осторожно спросила она, очень стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на то, что у нее свело живот. Он не взглянул на нее. Уставился себе под ноги, стиснув челюсти так сильно, что под бородой ходили желваки. Уши плотно прижаты к голове, хвост неподвижно опущен. — Я хорошо себя вел, — ровным голосом сказал он. — Вот что случилось. Ее желудок сжался еще сильнее. Она отложила хлеб и направилась к нему через комнату, бесшумно ступая босыми ногами. — Хорошо, — тихо сказала она. — Давай приведем тебя в порядок. Она потянулась к молнии на его куртке, и он позволил расстегнуть ее. Она осторожно стянула куртку с его плеч, стараясь не запачкать еще больше, и повесила на спинку стула. Ткань отяжелела от жидкости, холодная и липкая под ее пальцами. Затем она взяла его за руку. — Пойдем. Он не пошевелился. Она взглянула на него снизу вверх. Его уши все еще были прижаты к голове, хвост низко висел за спиной. Он выглядел… униженным. Сердитым. Оба чувства переплетались в языке его тела и в том, как он избегал встречаться с ней взглядом. — Баки, — нежно сказала она, сжимая его руку. — Пойдём. Давай приведем тебя в порядок. Он выдохнул через нос, медленно и сдержанно, затем позволил ей увлечь себя в ванную. ---- Она открыла кран, достала из шкафчика полотенце и намочила его под струей теплой воды. Из раковины поднимался пар, наполняя небольшое пространство теплом. Он стоял в дверном проеме, опустив руку и уставившись в никуда. Все его тело было напряжено, он держался только усилием воли. Она отжала полотенце и подошла ближе. — Сядь. Он поколебался, двигая челюстями, затем опустился на край ванны. Чугунные ножки скрипнули под его весом. Она склонилась над ним и поднесла полотенце к его лицу. Он слегка вздрогнул, когда влажная ткань коснулась его кожи — крошечное непроизвольное движение — но не отстранился. Она нежно провела сначала по его подбородку, затем по щеке, снимая липкий след медленными, осторожными движениями. Кофе слегка подсох и поддавался с трудом. Она прополоскала полотенце под струей теплой воды и начала снова, терпеливо и методично. — Расскажешь что произошло? — тихо спросила она. Его челюсть снова сжалась, мышцы дернулись. — Нет. — Хорошо. Она продолжала вытирать, поднимаясь к его виску, к линии роста волос. Молчание между ними было напряженным, но не неловким. За последние месяцы она поняла, что иногда ему нужно время, чтобы найти нужные слова. Давление только мешало. После долгой паузы он заговорил. — Какой-то тип, — сказал он отрывисто. — На улице. Начал говорить всякое дерьмо. Ее рука на секунду замерла, затем продолжила вытирать. — Что за дерьмо? — Как обычно. — Его тон был бесстрастным. — Назвал меня дворнягой. Спросил, не потерялся ли я. Сказал, что я должен быть на поводке. — Он помолчал, положив руку на колено. — Спросил, где мой хозяин. Ее грудь сжалась, гнев вспыхнул жарко и остро. — Я ничего не сделал, — продолжил он, глядя мимо нее на стену ванной. — Я ничего не сказал в ответ. Просто продолжал идти. Она снова прополоскала полотенце, отжимая его так, что побелели пальцы. Вода, стекавшая в раковину, была светло-коричневой. — А потом? — Он пошел за мной. Продолжал орать. Подошел ближе. — Рука Баки снова напряглась, когти впились в ткань джинсов. — А потом он плеснул в меня своим кофе. Она остановилась. Посмотрела на него снизу вверх. Выражение его лица было нарочито бесстрастным, но она видела напряжение в каждой линии его тела. То, как его когти впивались в джинсы с такой силой, что она забеспокоилась, как бы он не порвал ткань. — Я хотел разбить его гребаное лицо, — тихо сказал он, четко выговаривая каждое слово. — Хотел схватить его за горло и впечатать в ближайшую стену. Хотел, чтобы он понял… Он оборвал себя, его челюсть захлопнулась с громким щелчком. Она положила полотенце на край раковины и, протянув руки, обхватила его лицо обеими ладонями. Его кожа была все еще слегка влажной и теплой. — Но ты этого не сделал, — твердо сказала она, выдерживая его взгляд. Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах были слезы. Такой несчастный, что у нее защемило в груди. — Нет. — Ты ушел сам. — Да. — Только это и важно. Он резко выдохнул что-то горькое и самоуничижительное, и саркастически усмехнулся. — Я позволил ему плеснуть в меня кофе. А потом я ушел, как гребаный трус. — Ты не трус. — А по ощущениям именно так. Она выдержала его взгляд, медленно и нежно проводя большими пальцами по его скулам. — Ты поступил правильно. Самое трудное, когда все, чему тебя учили — это предупреждать угрозы, — она слегка покачала головой. — Для этого требуется больше сил, чем для того, чтобы ударить. Он не ответил. Только угрюмо и растерянно смотрел на нее, как будто он хотел поверить, но у него не получалось. Она наклонилась и нежно поцеловала его в лоб, задержавшись на мгновение. — Я горжусь тобой. У него перехватило дыхание, комок застрял в горле. Она отстранилась ровно настолько, чтобы снова встретиться с ним взглядом, все еще обхватывая руками его лицо. — Я серьезно. Ты мог потерять контроль. Все могло закончиться возвращением в учреждение или еще чем похуже. Но ты этого не сделал. Ты вернулся домой. — Ее голос смягчился. — Ты вернулся домой, ко мне. Он с трудом сглотнул, и на секунду ей показалось, что он сейчас что-нибудь скажет. Но вместо этого он просто наклонился вперед и уткнулся лбом в ее плечо, закрыв глаза. Обнял её за талию, заземляясь в этом прикосновении. Они долго стояли так, дыша в унисон тёплым влажным воздухом. Затем она отстранилась, снова взяла полотенце и вернулась к вытиранию кофе с его волос. — Ну же, — бормотала она, осторожно проводя тряпкой по спутанным прядям. — Давай всё уберем. А потом я приготовлю тебе завтрак. Он не стал спорить. Просто сидел там, позволяя ей действовать. Когда она закончила, когда его лицо и волосы были чистыми, а полотенце потемнело от кофе, она в последний раз прополоскала его и повесила на край раковины. — Вот, — тихо сказала она. — Так лучше? Он кивнул, но это было машинально. Неосознанно. Он медленно поднялся, и она ждала, что он что-нибудь скажет — что угодно — но он просто прошел мимо нее к двери. Она последовала за ним обратно на кухню, наблюдая за неподвижно висящим хвостом. Он молча сел за стол. Поколебавшись, она повернулась к плите. — Я приготовлю тебе что-нибудь. Яйца будешь? — Да. Невыразительно. Механически. Она достала сковородку, разбила яйца в миску и принялась за готовку. Все это время она то и дело поглядывала на него через плечо. Он просто… сидел там. Уставившись в пустоту. Его рука лежала на столе, когти один раз стукнули по дереву, затем замерли. Когда яйца были готовы, она разложила их по тарелкам, добавила тосты и поставила все это перед ним. — Спасибо, — невыразительно сказал он. Взял вилку и начал есть. Медленно. Методично. Без удовольствия. Она сидела напротив него со своей тарелкой и наблюдала. — Ты в порядке? — осторожно спросила она. — Да. — Баки. — Я в порядке. Он даже не поднял головы. Просто продолжил есть. Она хотела настоять. Хотела заставить его заговорить. Но за последние месяцы она поняла, что иногда давление только усугубляет ситуацию. Поэтому она доела и позволила тишине заполнить пространство между ними. Закончив, он встал, отнес тарелку в раковину, сполоснул ее, не говоря ни слова, и направился к двери. — Куда ты? — спросила она. — На крышу. И словно растворился в воздухе. ---- Он толкнул дверь и ступил на бетон, прищурившись от утреннего солнца. Прошел в дальний угол и тяжело опустился, привалившись спиной к парапету и вытянув перед собой ноги. Долгое время он просто сидел там. Пялился в пустоту. Дышал. Почему это никак не закончится? Он поступил правильно. Ушёл от конфликта. Пришел домой. Она привела его в порядок, сказала, что гордится им, и на этом все. Проехали и забыли. Но он не мог забыть. Чёртов кофе никуда не делся. Не с кожи — из головы. Мерзкое ощущение стекающей по лицу жидкости. Горячий плевок в лицо и остывающие капли, сползающие по подбородку. Гнусный смех того типа. Редкие прохожие, их быстрые взгляды — и вакуум вокруг. Все отворачивались, все делали вид, что ничего не замечают. Словно он невидимка. Он стиснул зубы, а его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак. Именно теперь, когда у него было всё. Документы, в которых говорилось, что он обладает максимумом независимости, на которую только может претендовать гибрид. Дом, где нет ни решеток, ни цепей, ни давящих бетонных стен. Работа, которую люди действительно ценят. Работа, которая что-то значила, в которой он был хорош, которая заставляла людей улыбаться, когда они брали в руки то, что он сделал. Женщина, которая смотрела на него так, словно он был важен, словно он был чем-то большим, чем удобной поделкой, функцией. Которая нежно прикасалась к нему. Которая стояла перед ним и говорила, что гордится им, как будто на самом деле имела это в виду. Впервые в жизни у него было что-то хорошее. Что-то настоящее. И все равно этого было недостаточно, чтобы не допустить этого. Всегда будет кто-то. Какой-то придурок на улице, который увидит его уши и хвост и решит напомнить ему кто он такой. Какой-то сторонник превосходства, который считает, что гибриды не должны свободно разгуливать по городу, не должны существовать рядом с настоящими людьми. Какой-то пьяный идиот ищущий цель, чтобы почувствовать себя значительнее, заставив его почувствовать себя ничтожеством. Он мог бы с этим справиться. Он занимался этим всю свою жизнь. В лаборатории, в боях, в учреждении он научился справляться с этим. Не высовываться, держать рот на замке, спрятать свою ярость так глубоко, чтобы она не могла его убить. Но что теперь, когда он не один? Что если кто-то станет преследовать ее из-за него? Эта мысль скрутила его изнутри, холодная, острая и удушающая. Теперь в витрине магазина висела табличка. Яркие оранжевые буквы на белой керамике, которые невозможно не заметить. Заявление. Приглашение. Мишень. Что, если какой-нибудь экстремист решит, что это проблема? Что, если они не просто будут выкрикивать оскорбления с противоположной стороны улицы, что, если они бросят кирпич в окно вместо кофе ему в лицо? Что, если они дождутся, пока она не закроет двери на ночь, оставшись одна и... Он оборвал эту мысль, до боли вонзив когти в ладонь, достаточно сильно, чтобы приглушить панику, закручивающуюся спиралью в груди. Она сказала, что ей все равно, что думают люди. Что она все равно выберет его. Что ей не стыдно. Но она говорила это, когда все было хорошо. Когда подкаст приносил и клиентов, и деньги, и позитивное внимание. Когда все работало. Что будет, когда это перестанет работать? Она другая. Он знал это и даже верил в это. Она доказывала это снова и снова. Но у каждого есть свой предел. У каждого бывает момент, когда смотришь на то, на что подписался, и понимаешь, что это уже слишком. И он был в ужасе от того, что и с ней это произойдет. Потому что, если она решит, что это уже слишком, что он — это слишком, что он не стоит постоянной борьбы… он не знал, что будет делать. Он выжил в лаборатории. Научился убивать по команде и подавлять все чувства, которые делали его слабым. Выжил в боях, где проигрыш означал смерть, а победа означала просто возможность дожить до новой драки. Выжил в учреждении, где каждый день казалось, что он ждет, когда они решат, что он больше не стоит таких затрат. Но потерять всё то, что появилось у него сейчас? Он прижал ладонь к глазам, его дыхание участилось, паника подступила к горлу. Он хотел остаться. Он хотел просыпаться в ее постели. Хотел работать в магазине, делать своими руками вещи, которые действительно были нужны людям. Хотел сидеть напротив нее за завтраком и спорить о том, нужно ли ему быть повежливее с клиентами. Хотел целовать ее на кухне, когда она этого не ожидала, просто чтобы увидеть ее улыбку. Он хотел такой жизни. Он хотел ее. Но он так редко получал то, что хотел. И ещё реже мог оставить это себе. Его рука дрожала. Он осознавал это отстраненно, как будто со стороны. Он пошевелил пальцами, пытаясь остановить дрожь, но это не помогло. Может быть, ему стоит уйти. До того, как она пострадает. До того, как кто-то нацелится на нее за то, что она была с тем, кого они считали недочеловеком. Прежде чем она поймет, что совершила ошибку. ---- Она решила дать ему двадцать минут. Дольше это было бы невыносимо. Она поднялась по лестнице на крышу и тихонько толкнула дверь. Он сидел в дальнем углу, подтянув колени к груди и положив на них руку. Голова откинута назад, упираясь в кирпичную кладку, глаза закрыты, челюсти сжаты. Он выглядел… маленьким. Это звучало нелепо, потому что он был огромным. Но его поза, то как он съежился, придавало ему хрупкий вид. Изломанный. Она подошла медленно, стараясь ступать осторожно, чтобы он услышал ее приближение. Он не открывал глаз. — Привет, — тихо сказала она. — Привет. Его голос был хриплым. Глухим. Она опустилась рядом с ним, так близко, что их плечи почти соприкасались, и прислонилась спиной к парапету. Они немного помолчали. Затем она тихо сказала: - Ты не в порядке. Он выдохнул через нос. — Нет. — Хочешь поговорить об этом? — Нет. — Хорошо. Она сидела рядом с ним молча, наблюдая за тем, как солнечный свет отражается в окнах соседних зданий, отбрасывая блики, танцующие на крышах. Голубь приземлился на карниз неподалеку, курлыкнул и улетел. Через некоторое время он заговорил. — А что, если так будет всегда? Его голос был таким тихим, еле слышным. Она повернулась и посмотрела на него. — Что ты имеешь в виду? Он открыл глаза, глядя прямо перед собой в пустоту. — Что, если всегда найдется какой-нибудь засранец? Какой-нибудь тип, который увидит меня и решит, что мне нужно напомнить о том, кто я такой? - Он стиснул зубы. — А что, если один из них вместо этого нападет на тебя? У нее сдавило грудь. — Баки... — Табличка, — продолжил он, теперь его голос звучал тверже и настойчивее. — На витрине. Это мишень. Ты ведь знаешь это, верно? Когда сторонники превосходства увидят её, то не станут кидать стаканчик с кофе. Они бросят кирпич. Или хуже. — Этого не произошло… — Пока что. — Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах было отчаяние. — Этого еще не произошло. Но так и будет. И когда это произойдет… — Он оборвал себя, положив руку на колено и слегка выпустив когти. — Ты пострадаешь из-за меня. Она долго смотрела на него. Затем потянулась и взяла его за руку, переплетя свои пальцы с его. — Может быть, — тихо сказала она. — Может быть, когда-нибудь какой-нибудь мудак что-нибудь сделает. Разобьет окно. Скажет что-нибудь жестокое. Усложнит нашу жизнь. Она сжала его руку. — Но это не из-за тебя. Это все из-за них. Потому что они фанатики. Потому что они трусы, которым невыносимо видеть, как кто-то другой спокойно существует. Он отвел взгляд. — И да, — продолжила она, — такие люди всегда будут. Люди, которые видят тебя — видят нас — и решают, что мы делаем что-то не так, просто существуя. Просто будучи счастливым. Она помолчала, ожидая, пока он снова посмотрит на нее. — Но есть также люди, которые приходят в магазин из-за этой таблички. Люди, которые видят её и чувствуют себя в безопасности. Люди, которые покупают твои работы, потому что они им искренне нравятся, потому что они красивы, хорошо сделаны и что-то значат. Даже те надоедливые женщины, которые постоянно оставляют свои номера телефонов. Она прижалась к нему. — Мир несправедлив, — продолжила она. — И он будет продолжать забрасывать нас дерьмом. Но я никуда не уйду, Баки. Не потому, что какой-то козёл плеснул в тебя кофе. Не потому, что я боюсь того, что может случиться. Он с трудом сглотнул, его горло сжалось. — Ты этого не знаешь, — тихо сказал он, и в его голосе послышался надлом. — Рано или поздно тебе это надоест. Ты поймешь, что оно того не стоит. — Нет, это не так. — Ты не… — Я не. — повторила она, на этот раз тверже. Она пошевелилась, поворачиваясь к нему лицом. — Потому что я люблю тебя. Он застыл в полной неподвижности. На секунду у него даже дыхание остановилось. Она не хотела говорить это так. Не планировала это. Не так представляла она этот момент: он, задыхающийся от выплеснутого кофе, она в ночной рубашке на крыше, оба измученные и взвинченные. Но это было правдой. И ему нужно было это услышать. — Я люблю тебя, — повторила она, на этот раз мягче, давая словам отстояться. — Не потому, что ты удобен. Не потому, что сейчас все так просто. Я люблю тебя, потому что ты — это ты. Потому что ты ужасно общаешься с клиентами и раздражаешься, когда люди прерывают твою работу, и ты чертовски стараешься быть хорошим, даже когда мир продолжает твердить тебе, что это не так. Его лицо застыло, в уголках глаз появились слезы. — Так что нет, — продолжила она, выдерживая его взгляд и отказываясь отводить глаза. — Я не устану от этого. Я не проснусь однажды и не решу, что ты не стоишь таких хлопот. Я не уйду… — Она сжала его руку. — И мне нужно, чтобы ты в это поверил. Он долго смотрел на нее, его глаза изучали ее, словно он искал ложь, подвох, момент, когда она возьмет свои слова обратно. Но она этого не сделала. Она просто держала его за руку, смотрела на него и говорила искренне. И что-то в нем сломалось. Он наклонился и поцеловал ее. Жестко. Отчаянно. Как будто он пытался вложить все, что не мог сказать, в прикосновение своих губ. Как будто пытался держать ее достаточно крепко, чтобы она не ускользнула. Когда он отстранился, его лоб прижался к ее лбу, дыхание стало прерывистым. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он, слова были грубыми, прерывистыми и едва слышными. — Я не знаю, как быть… достаточным. Но я люблю тебя. Она обхватила его лицо свободной рукой, большим пальцем провела по скуле, вытирая влагу. — Тебя достаточно, — мягко сказала она. — Тебя всегда было достаточно. Он закрыл глаза, по его телу пробежала дрожь. — Мы что-нибудь придумаем, — продолжила она мягким голосом. — Вместе. День за днём. По одному мудаку за раз. Что бы ни случилось, мы с этим справимся. Он открыл глаза и посмотрел на нее. И впервые с тех пор, как он вошел в эту дверь этим утром, что-то в выражении его лица смягчилось. Не до конца. Страх все еще был там, сомнения, тяжесть всего, что он пережил. Но под этим всем едва заметно расцветала... Надежда. Он медленно кивнул. — Хорошо, — тихо сказал он. — Вместе. — Вместе, — эхом повторила она. И они сидели там, на крыше, утреннее солнце согревало их кожу, город двигался вокруг них, они держались друг за друга, как будто были единственной надёжной вещью в мире. Потому что прямо сейчас так оно и было.