Саркофаг

Sag' mir, wo die Graeber sind!

Скажи мне, где могилы,

Was ist gescheh'n?

Что случилось?

© Sag' mir, wo die Blumen sind, песня известна в исполнении Марлен Дитрих

Тяжелое свадебное облачение давит, словно пригибая к земле. Как это нелепо среди отвратительных запахов крови и горелой плоти, гари, незахороненных тел… Золотой венец, тонкое узорчатое покрывало, несколько рядов ожерелий и браслетов, цветочная гирлянда, запах розового масла от ее волос и кожи… Они не поскупились, словно она действительно выходит замуж. Хотя, в каком смысле не поскупились? Все это золото и узорчатые ткани — богатство ее города, ее семьи. Просто теперь кровавые захватчики считают его своим. Внезапно голову, словно вражеская стрела, пронзает мысль, что богатства погибшего города подарены не только торговлей. Ее отец и братья, и их предки — все они ходили в походы и разоряли чужие города. Иногда поступая с побежденными так же, как теперь с ними — убивая всех мужчин, а женщин забирая в рабство. Это казалось… печальным, но обычным, можно было успокаивать себя, что на то воля богов, не людям им перечить. Так повелось от века, из седой древности, от праотцов и праматерей. Сейчас же, испробовав на себе, она чувствует отвращение. Мысль кажется ужасной, и все же отступает так же внезапно, как пришла: видно, ее чувства притупились от горя. Она поднимает голову, запрещая себе плакать и показывать страх. По крайней мере, ее не обесчестят, сделав чей-то наложницей. Хоть этого унижения она избежала. Может, это не так и страшно — умирать? Она утешает себя, думая, что снова увидит Александра. Наверное, он бы понял, если бы она рассказала ему, что теперь думает о захваченных в походах сокровищах и пленницах. Он умел смотреть на вещи под каким-то новым, необычным углом, подвергая сомнению то, что знают, думают, считают правильным все. Чушь это: мертвые ничего не помнят. Если когда-нибудь она встретит его вновь, они не узнают друг друга, вот и все. И то, не стоит себя обманывать: скорее всего, ее душа будет уничтожена без следа во время ритуала жертвоприношения, и ее ждет лишь черное Ничто. Долгая война и так выжгла их всех изнутри. Она давно кажется себе призраком перекрестка из свиты Гекаты, а не девой из плоти и крови, когда-то с замиранием сердца гадавшей, кого венценосный отец выберет ей в женихи. Она готова была бы выйти замуж за кого угодно, если так будет нужно для жизни и процветания ее города — хоть за немощного беззубого старца, хоть за вождя диких кочевников, хоть за гордого фараона страны Кем, у которого так много жен и наложниц, что он вряд ли даже заметит появление еще одной. Но, как всякая девушка, где-то в сердце своем надеялась, что ее муж окажется отважным воином, молодым и красивым. Что они полюбят друг друга. Сейчас воспоминания об этом кажутся полынно-горькой насмешкой. Сестра ее матери убедила отца, когда он еще был жив, обручить ее со своим сыном, ее двоюродным братом. Она уверяла, что так всем будет лучше. Ей и в голову не пришло возражать: она считала своего жениха хорошим человеком. После потери отца и братьев, правителем города стал Александр, муж ее старшей сестры. Такую честь он заслужил, потому что мудрые жрецы признали его живым воплощением бога-защитника Вилусы Аполлона. Потом ее помолвка помешает: Александр хотел бы взять ее себе еще одной женой, но разорванная помолвка разгневала бы аристократов, что они не могли бы позволить себе во время изнурительной войны на выживание. Единство было нужно, как никогда. Какими глупыми они оказались со своими расчетами: сестра матери с мужем нашли способ отравить Александра, когда он был ранен. Ей никогда не нравился «этот выскочка». Она все еще не может придти в себя от этого предательства собственных родичей, погубившего город. Теперь это все неважно: ведь ее назначили невестой мертвого вражеского полководца. Жители Вилусы испокон веков сжигают своих мертвецов. Сжигали, ведь Вилусы больше нет, и тела ее жителей остались лежать непогребенными, если не повезло сгореть в пожаре, на корм собакам и хищным птицам. Погребальный обычай захватчиков иной. Она старается не показывать страх, и все же ладони предательски покрываются испариной, когда они поднимают тяжелую крышку каменного саркофага, а сердце словно на мгновение замирает в груди, а после начинает биться подстреленной птицей. Усилием воли она заставляет ноги не дрожать: пусть после никто не посмеет сказать, что видел ее страх. Но себе можно смело признаться: даже не будь стражников и пут на руках, сейчас ей вряд ли хватило бы сил сбежать. Она не ожидала такого. Ей казалось, что ее просто зарежут на его могиле, что, конечно, звучит ужасно, но пугает ее намного меньше, чем гибель родного города. Самое страшное уже случилось, чего теперь бояться… Но зачем заставлять ее смотреть на эту мерзость? Жрец с равнодушно-холодным взглядом снимает золотую погребальную маску с мертвого лица, нараспев произнося какие-то заклятия. Его руки не дрожат, как не дрожали, когда он принес ей голову сестры ее матери. Он сказал, что делает это в память о незаконном сыне, которого убила ее тетка. Жреца зовут Филипп, но она мысленно зовет его просто жрецом. Ей кажется, что имя ему не подходит. Он никого не любит, ни лошадей, ни людей. Он тогда еще холодно улыбнулся и добавил, что будь его воля, зарезал бы ее на могиле своего сына, а не Ахилла, да не может. На убитую перебежчицу всем плевать, но на этом его полномочия все… Боги предписали мстить тем, кто пролил кровь твоей родни. Она хотела бы отомстить за отца, брата, даже за тетку, хотя та предала ее, Александра и весь город. Только она уже пробовала сбежать, да ничего не вышло, а теперь поздно. Остается только смотреть на труп человека, которого она когда-то заманила в смертельную ловушку. Тогда это казалось победой. Казалось. Кажется, они использовали некие заклинания или зелья, чтобы остановить разложение, но тление все равно обезобразило его, сделав лицо неузнаваемым. К горлу подкатывает тошнота, можно порадоваться, что она давно ничего не ела: они решили, что кормить ценную, но строптивую пленницу опасно, да она бы и сама отказалась. Хотя только что она думала, что есть более страшные вещи, чем смерть, сейчас ее охватывает жгучее желание жить: ей совсем не хочется вот так же лежать и разлагаться. Она столько всего еще хотела бы испытать: побывать далеко на северо-западе, в Гиперборее, видеть луну, просто дышать свежим воздухом где-то подальше отсюда. Они решают иначе. Жрец вдруг оказывается прямо перед ней. Блик факела дрожит на бронзе жертвенного ножа. — Ты неплохо держалась, — бросает он равнодушно. — Не досаждала мне глупыми воплями и мольбами. Может, про тебя даже споют песню. Хочется плюнуть напоследок ему в лицо, но она не успевает. Он проводит по ее шее ножом, а потом вдруг толкает в открытый саркофаг. Боль обжигает, но совсем не так сильно, как она ждала. Она с внезапным ужасом понимает, что лучше бы рана была смертельна. Хочется вырваться, зажмуриться, убежать, но не получается. Кажется, сейчас она просто проснется от кошмара, и няня будет ее утешать, как в детстве, а отец недовольно бросит, что царевнам не положено плакать… Она извивается, пытаясь вырваться, но хватка у него и при жизни была мертвой. Неестественно острые зубы вонзаются в шею, и наконец наступает темнота.