Крысиный король

Отец говорит, что их семью слишком многие ненавидят, чтобы они могли позволить себе такую роскошь, как сочувствие, дружба и привязанность. Он считает, что большинство людей и прочих существ глупы, грубы и завистливы, и только и мечтают втоптать в грязь тех, кто лучше, умнее и достойнее. Много кто желает им зла, поэтому каждая привязанность — слабое место, куда может ударить враг. Ведь через друзей и родных можно подобраться близко, влезть в душу, давить, угрожать… Может, в его словах и есть доля истины, но сейчас Марье кажется, что самые мифические на свете существа — это адекватные родители. После того, как на ее подругу напала странная нежить, единственное, что взволновало ее отца, Владимира Лебедя, Председателя Совета магов Российской Федерации, — то, что его дочь вообще посмела завести себе подругу, и тем более, защищать ее. Ведь отец всегда учил ее жить по принципу «слабого пни, падающего подтолкни». Не так грубо, конечно, но суть такая. Раньше она всегда защищала отца, когда мать ругала его, обвиняя в изменах, то с каким-то волшебницами, то вообще с вампиршами-экскортницами. Ругала не в глаза — она мужа до ужаса боится. Перед дочерью, не то требуя сочувствия, не то доказывая Марье, что «ты совсем как твой поганый отец». Братцу-то она такого не говорит, с него она пылинки сдувает. А теперь Марье самой кажется, что отец совершенно бессердечен. Он устроил ей ужасный разнос за то, что не позволила неизвестной нежити в виде огромной мертвой крысы напасть на свою подругу. Марья попала в больницу, и для ее отца это оказалось кнопкой берсерка: нельзя подвергать опасности таких высших существ, как они, ради всяких там. Он много чего наговорил, послушать, так получается, что Гудрун не достойна жизни не то потому, что она слабая волшебница, раз не смогла защититься сама, не то потому, что она немка. Но отец, кажется, вообще ни одну нацию не считает достойной добрых слов, кроме монголов. Сам он этнически монгол, а русское имя «Владимир Всеволодович Лебедь» носит как маску или карнавальный костюм. Русских он глубоко презирает, считая, что без монголов они всегда были бы ничем, и что Московский улус просто украл Монгольскую империю, пересобрав под себя. Мать Гудрун забрала ее домой в четыре утра без объявления войны. В смысле, ночью, втихаря, не дав им даже попрощаться. Почему-то Марье кажется, что этому поспособствовал ее отец. Мать Гудрун — волшебница, и вполне могущественная, с ней бы отец, как бы ни ругал немцев вкупе со всей белой расой наедине с Марьей, скорее всего договорился полюбовно. Возможно, заплатил, чтобы она держала Гудрун как можно дальше от Марьи. Да, адекватные любящие родители — мифические существа, по крайней мере для нее и ее друзей! Марья отводит назад волосы, черной завесью упавшие ей на глаза. Символично — после схватки с мертвой крысой, исчезновения Гудрун и разноса со стороны отца весь мир ей теперь видится в черном цвете. Ее уже выпустили из госпиталя, и теперь отец настаивает, чтобы она летела с ним в Россию. Ей, в целом, все равно: с одной стороны, к Англии она уже привыкла и привязалась, с другой очень хотелось бы, чтобы дома хотя бы мама ее поддержала, но есть сильные опасения, что она снова завалит ее жалобами на вампирш-экскортниц. Марья невольно вздрагивает, вспомнив о вампирах. Пока она была в госпитале, ее мучали невероятно реалистичные кошмары, от которых ей чуть ли не хуже, чем от схватки с крысоподобной нежитью. Все было как наяву — гнетущее, уничтожающее отчаяние, развалины сожженного города, обгоревшие изрубленные тела, боль утраты… то, как ее бросили на съедение новоподнятому вампиру… все настолько реалистично, что начинает трясти, а к горлу подкатывает тошнота. Марья обхватывает плечи руками и старается унять дрожь. Нежити-крысы не испугалась, а того, что даже не реально, боится. Это же так глупо… Она думает, что нежить-крыса, охотившаяся за Гудрун, смогла как-то повлиять на ее сознание, наслав морок, заставив видеть эти ужасные сны. Жаль, что Марья так и не смогла понять, что тот крыс за тварь такая, и что за чары использует. Отец назвал ее звучным именем «Крысиный король», да только это ничего не объясняет, просто звучит пафосно. Лучше бы Марья все еще валялась в госпитале, не в силах стать, лишь бы эти сны исчезли, но они не покидают ее, не давая спать, обрастая деталями. Сводя с ума. Как там сказал тот чел с бронзовым ножом? Будь его воля, зарезал бы ее на могиле своего сына? Что за общество, где женщину считали нормальным класть в могилу супруга или жениха… У Марьи двойное гражданство, по матери она подданная Британии, и хотя сейчас считается хорошим тоном стыдиться имперского прошлого, она не может понять, почему надо стыдиться того, что англичане запретили сжигать вдов на погребальном костре мужа в Индии. Да кто он вообще такой, чтобы рассуждать о сыне, этот жрец?! Можно подумать, он вообще общался с ним, понимал его, знал, тоже выискался, отец года! Нет, когда сын-бастард был жив, он сражался против него и его города! Марья резко обрывает эти размышления, говоря себе, что всех этих людей вообще никогда не существовало, они просто иллюзия, морок, поэтому думать о них, тратить время и нервы, нет никакого смысла. И все же, у нее ощущение, что она помнит их не менее ярко, чем Гудрун. У того парня, который стал вампиром, тоже были зеленые глаза, как у ее подруги. Только оттенок светлее и холоднее. При жизни он был довольно красивым, с классически-правильным лицом, но кровожадным и жестоким, и почему-то прочно ассоциируется у Марьи с эсесовским штурмовиком, хотя, вроде, русый, а не белобрысый. Есть в нем что-то такое, породисто-арийское. Ей даже кажется, будто она знает его так хорошо, что легко узнает при встрече, но встречаться с ним вовсе не хочется. Тот, другой, который муж сестры, тоже почему-то представляется образцовым штурмовиком СС, тем более, его волосы были белокурые, светлее льна, светлее, чем у Гудрун, а глаза, кажется, голубые. Но лица она не может вспомнить. А жрец с его садистским равнодушием хорошо бы смотрелся в Гестапо, или что там еще было, военная полиция? Марья нервно усмехается. В голову приходит мысль, что оттого, что она много думала о Гудрун, ее подсознание нарисовало выдуманных персонажей похожими на немцев. А может, это потому, что геноцидная война в культуре ассоциируется в основном с ними. В любом случае, это довольно глупо — ребята в бронзовых доспехах вряд ли были сильно похожи на какой-то более поздний народ. Чтобы успокоиться и убедить себя, что все это — нелепая фантазия, она вбивает в строку поиска название «Вилуса» и пораженно замирает, поняв, что разрушенный древний город совершенно реален и известен науке. Может, его враги и жители — тоже не столь уж вымышленные существа? Или одно из другого не следует? — Папа, я решила, что буду поступать на археолога, — сообщает она отцу при следующей встрече. — На археолога? — взгляд черных глаз Владимира Лебедя давит, словно тот тяжелый свадебный убор из сна. — Какое позорище.