Бомжи живут три года

— А потом мы нашли кубок из черепа, — Фома чешет в затылке. — И мне все казалось, что я чувствую запах Насти, только никакой женщины уже не было. Ты знаешь, что вампиры не отличаются по запаху от обычных людей и волшебников? Иван Воронов отрицательно качает головой. Он тоже был в южной Франции, расследовал местные тайны, но это было так давно! У вервольфов очень острый нюх, перед глазами вдруг встает окровавленное лицо Зигмунда Вальца, перегрызшего горло каждого помощника партизан, вычисленного по запаху. Но он никогда не задумывался, может ли вервольф с помощью обоняния отличить волшебника от вампира. — Швец говорил, что это был морок суккуба, — продолжает Фома, нахмурившись. — Женщина сбежала, видно, решила, что ей там больше нечего делать. Думаю, она сделала, что хотела, но чего она добивалась? Почему бросила кубок? Ее так и не поймали. Только потом я долго думал об этом. Много лет прошло, а я все вспоминаю, и не могу понять, что все это было. Древних вампиров ведь больше нет или почти нет, вероятность нарваться на суккуба очень мала… — Вероятность встретить твою жену в Вилусе… — Иван запинается. Он, конечно, хотел сказать в Тулузе, и сам не понимает, почему вдруг оговорился. Тем более, речь шла не о самой Тулузе, а о подземелье в окрестностях Монсегюра, знаменитой в определенных кругах крепости, последнего оплота еретиков-катаров. Наверное, отвык общаться по-русски, и оговорки просто из-за стресса. Хотя в последние годы он немного подрабатывал переводчиком с русского на английский, так что не полностью забыл язык. — В южной Франции тоже очень мала, даже если она каким-то образом воскресла, — говорит он задумчиво. Иван не знает, можно ли вообще верить Швецу: его древний вампир просто бесит. В последние годы они несколько раз пересекались, и общение с ним вызывало ощущение «зловещей долины». Не внешне. Многие вампиры, вне зависимости от гендера, правят свою внешность, доводя ее до слащавого, словно отфотошопленного, идеала. Швец этим, видимо, не увлекается, поскольку выглядит объективно довольно симпатичным, особенно с учетом его профессии и количества залеченных травм, но не пластиковым. Проблема в его мировоззрении и моральных качествах: на первый взгляд, он кажется достаточно современным и социализированным, но при этом искренне любит войну и архаику. Он так и остался в тех временах, когда своими считали лишь крайне узкую группу, а все остальные были чужими, чья жизнь не стоит ничего. Когда в могилу воина клали его жену, коня, собак и рабов, а пленных вешали на деревьях в жертву богу войны и победы. Зигмунд Вальц, помешанный на Одине и жестоких героях древности, был всего лишь подражателем, тогда как Швец — неповторимым оригиналом. Но кто бы говорил. Но он предпочитает держать эти размышления при себе — Фома, кажется, все еще привязан к бывшему командиру, и Иван с легкостью может понять, почему так вышло. Мальчишка, попавший в ужасную мясорубку, не мог не восхищаться прославленным воином. Правда, то, что Швец вызывает глубокую антипатию, не значит, что он стал бы намеренно лгать, тем более, в архаичном обществе это было бесчестьем для воина. — Мне кажется, версия про вампиршу довольно логична, — говорит он вслух, немного подумав. — А что было дальше? Вы поймали кого-то еще? — Да, молодого волшебника. Белобрысый, как ты, но слабее. Примерно как подросток скинхэд бойца ваффен-СС. Он пытался быть воплощением какого-то местного бога, солнечного, вроде. Там был зал, со статуей рогатого мужика. — Кельтская версия Аполлона, скорее всего, — Иван чувствует, как лицо передергивает горькая усмешка. Наверное, тот волшебник подражал… Харденбергу. Молодежь любит находить себе удивительно дурные кумиры. Самому ему в годы юности было безумно жаль уничтоженных крестоносцами катаров и репрессированных тамплиеров. Он не мог не проникнуться их трагедией, особенно осадой Монсегюра, тем более, обработанной поэтическими натурами. Лучше бы думал о живых, а не о мертвых. Но почему-то ему было очень легко вообразить себя королем осажденного древнего города. Людям нужны легенды о неприступных крепостях, которые стойко отражают превосходящего врага хоть лет десять, но потом падают из-за предательства или иных непреодолимых обстоятельств. А потом можно придумать и чудом выживших, что якобы спасли какие-то святыни и основали Рим, который потом объявит крестовый поход против альбигойцев. — Еще выжил тот вампир, которого Никита запихал в гроб, — Фома хмурится. — Я думал, он что-то знает о женщине, но он нес религиозную чушь. Называл ее госпожой Эсклармондой и розой мира. Но Эсклармонда — катарская святая, то, что он считал ее Эсклармондой, еще ничего не говорит. Правда, он проговорился, что она брала у него кровь, но он понятия не имел, зачем. Не знаю, что с ним было потом. — Разум мог не выдержать, — Иван тоже хмурится. Ему приходит в голову мысль, что вампир мог одним из тех двух или четырех легендарных катаров, что сумели покинуть осажденный Монсегюр, спустившись по почти отвесной скале и унеся какую-то святыню. Хотя никто не может доказать, что те катары вообще существовали и тем более, что они что-то унесли. Но с таким сложным спуском разве что вампир бы и смог справиться. — А может, и оклемался. — Если он не упокоен, хотел бы я поговорить с ним еще раз, — глаза Фомы загораются маниакальным упрямством. — Насколько я знаю, понять его было тем сложнее, что окситанский, на котором он говорил — это не французский. Его знают по поэзии трубадуров, и сейчас на нем почти не говорят. — Захватчики часто запрещают побежденным их язык, — южная Франция гораздо беднее северной, и жалельщики катаров винят крестоносцев в геноциде и разграблении, сломавших ее на века, но, возможно, дело в менталитете южных европейцев. Испания с Португалией и страны Латинской Америки тоже довольно бедны. А вот Петербург выглядит по историческим меркам быстро поднявшимся после разрухи девяностых. Впрочем, не все тут гладко — взгляд привлекает парочка бомжей, сидящая рядом со входом в бомбоубежище военных времен. — Слущай, а как они выживают зимой? Здесь не Лос-Анджелес! Теплый калифорнийский город бездомные просто оккупировали. Особенно его впечатлило тело с остекленевшими глазами, курящее что-то забористое прямо над звездой Марлен Дитрих на Аллее Славы и пророчащее прохожим апокалипсис. Но в Санкт-Петербурге явно холодновато, чтобы ставить палатку на улице. — По статистике, местные бомжи выживают на улицах не больше трех лет. — Из глаз Фомы наконец частично уходит маниакальное выражение. — И если ты не хочешь отправиться прямиком за ними, тебе надо поесть. Выглядишь, словно сейчас с ног свалишься, как обычно. — Я не спал всю ночь, потому что пытался разобрать заклинания, придуманные твоей женой, — Ивану внезапно приходит в голову, что в своей работе над Синим цветком Рудная могла использовать кровь древнего вампира. Скорее всего, сам Швец ею и поделился. Мысль царапает, не дает покоя. Кажется, сон ему снова не светит. Впервые за долгое время он на пути к цели!