Призраки Средневековья

Своды подземелья словно дрожат в свете налобного фонаря. Местная легенда гласит, что скала разверзлась, скрыв деву-хранительницу Грааля от приспешников Люцифера, в смысле, крестоносцев с инквизиторами. Гора Монсегюр в отрогах Пиренеев, она же превращена трубадурами, миннезингерами и прочими нахлебниками в легендарный Монсальваш, Гору Спасения, где не то «совершенные» катары — высшее духовенство культа, не то особо посвященные рыцари-тамплиеры в белых плащах хранят священное сокровище, способное накормить голодных, исцелить страждущих и т.д. и т.п. Это все Никита узнал примерно только что, частично от нанимателей, частично из макулатуры для туристов. Там, правда, в основном по-французски да по-английски, он больше на картинки смотрел. Хрень полная. Никита наслушался точно таких же побасенок, когда гонялся за бессмертными волшебниками-даосами в горном Китае. Те тоже предпочитали совершенствовать свой дух в горах, по слухам, достигая немыслимых успехов в алхимии, целительстве, познании мира и всем таком прочем. Да только когда его госпожа захватывала их удаленные горные монастыри, обычно оказывалась, что они там занимались в лучшем случае рисованием и физкультурой. Нет, кое-что драгоценное они там нашли, но толку с Красной тинктуры оказалось намного меньше, чем все ожидали. Признаться, хотелось уверовать в чудо, но нет. С ее помощью можно продлить себе жизнь или наштамповать слабых, но способных к самопроизводству вампиров. То придумал король Стефан Баторий, и за то в магических учебниках его кличут королем вампиров. Ему еще колдун Басманов помогал, когда бежал из Московии от гнева бывшего покровителя, свирепого да скорого на гнев царя Ивана. Естественного потомства ни у кого из нежити быть не может, и это то, что заставляет Никиту чувствовать себя ущербным. Но те слабые кровососы, что созданы Красной тинктурой, с помощью своей крови и укуса могут превращать обычных людей в себе подобных. Никита того не может — его укус незаразен. Да только он намного сильнее этих кровососов физически, и способен пережить большую часть повреждений, которые их гарантированно уничтожат, вроде кола в сердце. Еще он может наводить морок на живых, заставляя их впадать в безумие от вожделения аль видеть на его месте того, кого любят, да не пользуется этой способностью. Считает бесчестной. Нет, быть может, у катаров или тамплиеров тоже был кусок Красной тинктуры, но тогда это должен быть тот самый, что стырил Харденберг еще в сороковом. Белобрысый с годами все сильнее едет кукухой, но не стареет физически, что даже для такого сильного волшебника неспроста. Если он завладел спрятанной во Франции Красной тинктурой еще во время оно, сейчас ему тут ловить кажись и ничего. Вот и разверзшаяся скала оказалась всего лишь мифом. Обычный подземный ход, правда, запечатанный заклинаниями. Хотя подземелье, в которое выводит ход, навскидку, правда древнее, похоже на капище. Статуя тетки с оленьими рогами над каменным жертвенником как бы намекает. Никита морщится, глядя на гирлянду из роз. Тут, во Франции, везде розы: не то знак воскресения в Сыне, не то прекрасной дамы. — Радуйся, прекрасная госпожа, — на всякий случай, он кланяется. В его время идолов чтили, даже чужих. Заметив неуловимо быстрое движение, Никита смеется. Так приятно встретить ровесника, который с тобой на одной волне и разделяет твои немодные старперские увлечения! Он скучал по этому чувству, оказывается… Сталь меча со свистом рассекает воздух у горла. Никита отпрыгивает. Откуда же тебя вытащили? Он не хочет убивать вампира в тяжелых средневековых доспехах: жестокий азарт в крови требует продлить танец схватки, и только потом убить. Да часть разума говорит, что лучше вырубить да вколоть галоперидолу, авось, еще социализируется. Оборотня или волшебника он бы не щадил, убил сразу. — Добрый вечер, — говорит он на каком-то из устаревших вариантов немецкого. Если его не поймут, то либо другой вампир его не знает, либо Никита напутал с произношением. — Откедова будешь? Я с Гардарики. Вампир злобно рычит да вновь бросается на него. Никита опять отскакивает и стреляет в голову. Вампир дезориентирован, но не падает, и Никита без перерыва стреляет снова, а после бросается, сбивая с ног, прикладывая башкой об пол. Хай полежит, отдохнет. Ничего, он из древних. Очухается. Даже вышибленные мозги отрастут новые. Может, поздоровеют даже без галоперидола, но вряд ли. А созданный Красной тинктурой сдох бы. Каменный саркофаг в нише в стене открыт. Видно, оттуда этого товарища и вытащили — двигался ловко, на реконструктора не похож. Конечно, старый, давно истлевший труп нельзя поднять, даже с помощью человеческой жертвы. Значит, рыцарь стал вампиром еще в Средние века, и долго был в анабиозе. Никита принюхивается. Старый труп не поднять, но уже готового упыря тоже надо хорошо накормить. Значит, тут кого-то обнулили. У вампиров нет сверхострого нюха, как у оборотней. Наоборот, Никита равнодушен к вкусам и запахам, хотя различает их. Они не внушают ни удовольствия, ни отвращения. Да запах крови — нечто иное, что пьянит, волнует чувства сильнее любого вина. Пробуждает внутри нечто первобытное, хищное. Может, глупо, что он не добил вампира. Никита много раз надеялся, что в «братьях и сестрах» осталось что-то разумное, и чаще всего ошибался. Секунду подумав, Никита упихивает вампира обратно в пустой саркофаг, прямо так, в доспехах, лишь трофейный меч оставляет себе, и задвигает тяжелую каменную крышку. Хорошо, что он намного сильнее обычного человека. Однако, он потратил на собрата слишком много времени. Тот не сам себя разбудил, значит, близко его товарищи. Боковое зрение снова считывает нечеловечески-стремительное движение. Он вскидывает оружие и матерится сквозь зубы, узнав Фому. Чего он здесь делает?! Должен был сторожить вход и обеспечивать связь. — Какого хрена?! — рычит он. Что-то настораживает, и он пытается схватить друга за плечо, но тот вырывается с неожиданной злобой. Глаза бешеные, серая радужка то меняет цвет на звериный оранжевый, то возвращается в человечий вид. — Я знаю, что Настя здесь! — выпаливает Фома с непробиваемой уверенностью. — Ее запах, ее голос! Она жива! Пусти меня! Никита думает, что не в добрый час помянул галоперидол — теперь он нужен еще и его напарнику. — Добре, — кивает он с притворным дружелюбием и думает, как посподручнее огреть его по голове. — Сейчас мы вместе ее поищем, все хорошо! У Никиты есть версия, что с ним могло случиться. Так может работать морок инкубов и суккубов, таких же, как он. Никита ненавидит называть себя инкубом, но на латыни подобные ему вампиры зовутся так. Значит, где-то рядом могущественная вампирша. Насколько он знает, морок действует только на противоположный пол, так что женщина. Фома тосковал по Насте, жаждал увидеть, и так стал уязвимым для суккуба. Может, не зря тут святилище какой-то тетки, и это жрица? В любом случае, вампирша — не волшебник, а значит, противников все еще точно больше одного.