Часть 13

                    Тишину в ординаторской прервала мелодия мобильного телефона, Олег дёрнулся, после чего поднёс мобильный к уху и принялся слушать. – Олег Михайлович, Брагин? – Да, а с кем я говорю? – Я Наталья, ваш отец скончался от сердечного приступа, похороны завтра. Примите мои соболезнования. Если захотите попрощаться, приезжайте в Зарецк, до свидания. Его словно ударили по голове, перед этим одев железное ведро, в ушах стоял гул, а вокруг, кажется, всё замерло.       Ночь тянулась мучительно долго. Каждая минута была наполнена призраками прошлого. Воспоминания, которые он годами заталкивал в самый тёмный угол сознания, теперь вырвались на свободу.       Смутный образ отца, запах маминых духов, смешанный с запахом лекарств, и гложущее чувство вины — словно он, пятилетний, был в чём-то виноват. Это было абсурдно, но рациональные доводы в три часа ночи не работали.       Сил в ординаторской он находился в вечном потоке мыслей: Ехать? Зачем? Увидеть человека, которого он не видел много лет? Выслушивать лицемерные соболезнования?Безумие.       К четырём утра внутренний шторм начал стихать, сменившись леденящей усталостью. И в этой тишине родилось другое понимание. Он едет не к отцу. Он едет за тем мальчиком. Чтобы тот, наконец, смог закрыть дверь, которую все эти годы держали приоткрытой боль и вопросы. Да и к тому же, он сильнее пожалеет, если не поедет. Олег взял телефон. Единственный человек, с которым он был готов поделиться, наверное спит, но это сейчас не имело значения, пальцы быстро напечатали короткое сообщение и отправили. Мне позвонили и сообщили, что отец умер, поеду завтра на похороны. В девять выеду, если будет спокойно.       Он не ждал ответа в такой час. Просто высказал решение во внешний мир, сделав его окончательным, и стало легче.       Экстренная, но не сложная операция стала спасением. Хирургический стол, сосредоточенность, точные движения рук, полностью поглотил его, выжег всю шелуху переживаний. Когда наложил последний шов, чувствовал себя опустошённым, но довольным.       Выйдя из больницы, он столкнулся с ливнем. Холодный осенний дождь хлестал по лицу, смешиваясь с ледяным ветром. Мужчина замер в нерешительности на секунду, оценивая перспективу мокрой дороги, и вдруг его взгляд упал на припаркованную неподалёку знакомую Тойоту. Сердце пропустило удар. Он подошёл ближе, не веря своим глазам. За рулём сидела Марина.       Не говоря ни слова, он открыл дверь и рухнул на переднее сиденье. В салоне пахло кофе и её духами — тёплый, уютный запах, который был полярной противоположностью ледяному хаосу снаружи. Всё напряжение ночи, борьба, усталость – всё навалилось разом. Он почувствовал, что сил не осталось, а каждая мышца кричала от изнеможения.       Марина молча протянула ему термос с горячим чаем и бумажный пакет, от которого пахло свежей выпечкой. Никаких лишних вопросов, просто молчаливое понимание и поддержка, которая была лучше любых слов. Олег взял термос, и тепло от него стало растекаться по закоченевшим пальцам, по всей груди, оттаивая душу. – Спасибо, – его голос прозвучал сипло и тихо, – но ты не должна, я и сам..– Замолчи, – Марина завела двигатель, включила печку на полную мощность и, глядя на дорогу, уточнила: – Куда едем? Адрес есть? Мужчина кивнул, доставая телефон с сообщением от Натальи, после чего продиктовал адрес. Марина кивнула, включила поворотник, и они тронулись в путь, оставляя позади больницу, ночь и боль, унося их с собой в виде двух молчаливых пассажиров в салоне машины, застеклённой от ливня.

***

      Машина вырвалась из городской суеты на залитое дождём шоссе. За окном проплывали мокрые поля, сгорбленные от ветра деревья, туман, цеплявшийся за низменности. Мир словно размыло, сделало бесцветным и неуютным, словно отражая его внутреннее состояние.       Олег молча пил чай из термоса – крепкий, сладкий, с лимоном. Именно такой, какой он любил, но пил гораздо реже, нежели кофе. Он отломил кусок булочки с маком, но есть не хотелось, ком в горле мешал. Он смотрел в окно, чувствуя тепло термоса в руках и тихую, незыблемую поддержку, исходящую от женщины за рулем.       Они проехали так минут сорок, прежде чем он нарушил тишину. Голос был тихим, приглушённым шумом двигателя и дождя. – Я не помню его голоса. Вообще. Помню, что он высокий был. И что однажды он катал меня на плечах. А потом... просто исчез, перед моим днём рождения. И всё.       Марина повернулась на мгновение, после чего соединила их руки, переплетая пальцы, в знак поддержки. Она слушала, давая ему говорить или молчать – как он захочет. – Мама никогда его не ругала, представляешь? – продолжил Олег, глядя на стёкла, по которым ручьями стекала вода. – Говорила: «Не суди, Олежка, люди сложно устроены, всякое в жизни бывает». А я... я судил. Ненавидел даже, потом просто вычеркнул. А сейчас... Сейчас я еду на его похороны. Абсурд какой-то. – Ты едешь потому, что иначе будешь всю жизнь будешь жалеть, и думать, а что если бы? – тихо, но чётко сказала Марина. – Ты всё правильно решил. Олег закрыл глаза, снова откинувшись на подголовник. Её слова, такие простые и точные, попали прямо в цель.       Он, наверное, задремал, потому что вздрогнул, когда машина начала сбавлять скорость. Дождь почти прекратился, превратившись в мелкую изморось. Они въезжали в Зарецк, небольшой, серый городок, с невысокими домами, облезлыми фасадами и унылыми улицами. – Улица Луговая, – проговорила Марина, сверяясь с навигатором. – Кажется, здесь.       Она остановила машину напротив неприметного здания с вывеской «Память». Рядом были припаркованы несколько других машин. Но на улице никого. Никакой толпы родственников, лишь тишина и уныние. Олег не двигался. Он смотрел на это здание, и всё внутри сжалось в тугой, холодный узел. Теперь, когда цель была, в двух шагах, его решимость начала таять, уступая место старой, детской обиде и желанию развернуться и уехать обратно в Москву.       Он почувствовал, как тёплая рука ложится на его сжатый кулак. – Я пойду с тобой, – твёрдо произнесла Нарочинская. Олег резко повернулся к ней. – Нет. Тебе не надо. Там... Там ничего приятного. – Я не за приятным приехала, – она посмотрела на него прямо, и в её глазах мужчина увидел не жалость, а ту самую сталь, которая помогла ей стать одним из лучших нейрохирургов. – Я здесь, чтобы быть с тобой, Брагин, ты не один. Олег задержал взгляд на её лице, на этих, светло-голубых глазах, которые сейчас были его якорем. Он глубоко вздохнул, кивнул и наконец разжал пальцы. – Хорошо, – выдохнул он. – идём.       Они вышли из машины в ощущая холодный, влажный воздух. Олег расправил плечи, сделал ещё один глубокий вдох и шагнул к двери похоронного агентства, чувствуя, как её рука лежит на его локте – лёгкая, но несгибаемая опора. Дверь закрылась за ними, оставив снаружи весь серый мир. Впереди была только тишина зала прощания и долг, который он приехал отдать не отцу, а самому себе.

***

      Дверь агентства «Память» закрылась за ними с глухим щелчком, внутри пахло ладаном, воском и смертью. Тишина была густой, звенящей, нарушаемой лишь тихими шагами и сдержанными причитаниями из дальнего зала.       К ним подошла женщина лет сорока – та самая Наталья. В её глазах читалась усталость, растерянность и доля неловкости. – Олег? – тихо спросила она. – Спасибо, что приехал. Мужчина кивнул, сухо, ничего не говоря. Его взгляд скользнул за её спину, в полумрак зала, где у стены стоял закрытый гроб. – Мы... мы нашли кое-что среди его вещей, – Наталья протянула ему небольшую коробочку из-под часов. – Он иногда вспоминал о тебе. Говорил, что хотел бы... Ну, в общем, мы подумали, он бы хотел, чтобы это было у тебя. Олег машинально взял коробку. Его пальцы сомкнулись на картоне. Он не смотрел, что внутри, просто сунул её в карман куртки. – Спасибо, – хрипло бросил он. – Нам пора. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Марина, бросившая Наталье короткий, вежливый кивок, последовала за ним.       Они снова оказались в машине. Тот же уют, тот же запах. Олег откинулся на сиденье, закрыл глаза. Всё было кончено. Он сделал это. Казалось, теперь можно выдохнуть. Марина завела мотор, и они поехали, покидая Зарецк. Он молчал, глядя в окно, а в кармане лежала та самая коробка, давя на бедро, словно раскалённый уголь. И лишь когда город окончательно скрылся из виду, что-то внутри надломилось, он медленно, вытащил коробку и открыл её. В бархатном футляре лежали старенькие карманные часы на серебряной цепочке. Он помнил их. Отец сверял по ним время, собираясь на работу. Они лежали на тумбочке в прихожей. И Олег, тогда ещё маленький, любил брать их в руки, чувствовать вес, слышать тихий, стук механизма. Металл был холодным. Он щёлкнул крышкой. Внутри, под стеклом, всё так же размеренно и вечно тикал механизм, в этот самый момент, когда его отец уже перестал дышать, эти часы всё ещё шли, продолжая отсчитывать время, в котором его больше не было.       И тут всё рухнуло. Вся броня, всё рациональное «я еду не для него, а для себя», вся выстраданная за ночь решимость – рассыпалась в прах. Острую, режущую боль вызвала не только смерть, но и эта вещь. Знакомая, живая. Последняя нить, связывающая его с тем, кто когда-то катал его на плечах и кто потом ушёл, не оглянувшись.       Олег сжал часы в кулаке так, что костяшки побелели. И вдруг эта холодная тяжесть на ладони стала тем последним камнем, который обрушил плотину. Сначала просто предательски задрожала нижняя губа. Следом горло сдавила судорога, и он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но было поздно. Глухой, сдавленный звук вырвался из его груди. Он сжал часы так, что металл впился в кожу, и закрыл глаза, но слёзы хлынули сквозь сомкнутые ресницы, обжигающие и горькие, он плакал не совсем по отцу, а скорее по тому мальчику, которого бросили. По несделанным вместе моделям самолётов, по несыгранным в футбол матчам, по всем тем «почему?», которые так и остались без ответа. Он плакал от боли, которую носил в себе столько лет и которую только сейчас позволил себе почувствовать. Сдерживаться больше не получалось, плечи тряслись от беззвучных, тяжёлых рыданий.       Марина ничего не сказала, просто съехала на обочину, заглушила двигатель и пересела к нему, на заднее сиденье. Она не пыталась его утешить словами, не просила успокоиться, просто обняла прижала его голову к своему плечу и крепко держала, пока его тело сотрясали спазмы давно назревшего горя. Её пальцы мягко водили по его лысине, по напряжённым мышцам спины. – Я с тобой, – тихо прошептала она,       Он плакал долго, пока не осталось сил, пока рыдания не сменились прерывистым, тяжёлым дыханием. Он прижимался щекой к её плечу, чувствуя, как боль, острая и режущая, медленно отступает, оставляя после себя пустоту и странное, болезненное облегчение. Оторвавшись от неё, смущённо потёр ладонями мокрое лицо. – Прости, – прохрипел он. – Не извиняйся, – тихо сказала Марина, проводя большим пальцем по его щеке, стирая следы слёз.       Мужчина кивнул, снова глядя на часы, лежавшие на его коленях. Теперь они казались ему не просто куском металла, а тяжёлым, но окончательно перевёрнутым листом его собственной истории. – Поехали домой, – выдохнул он. – Конечно.       Нарочинская кивнула, мимолетно коснулась губами его виска, после чего вернулась на водительское место и завела мотор. И на этот раз, глядя в окно, Брагин почувствовал, что они едут не от чего-то, а к чему-то уютному и хорошему