Глава 11.Флэшбеки🖤🖤🖤

Ляяяяя, как классно. Ну вы меня балуете. Два пальчика. Это достижение. Отмечу его бокалом вина с подругой, которая терпеть не может фанфики и с пеной у рта доказывает, что ни в одном из измерений, Драмиона не может существовать как пара. Глупая женщина, но ей простительны некоторые недостатки😅(мы ведь всегда прощаем слабости тем, кого любим). И раз у меня есть такое достижение-то подарю вам небольшую главу, хотя хотела уйти на выходные. Но вдруг вы ждёте. Знаю, может вы скажите, что все написанное ниже клише, но......я просто чувствую, что написанному здесь самое место. Обняла, поцеловала. Поехали.

      🖤Мама часто рассказывала, что в день 5 июня, 1990 года небо было особенно ясным. И ярче всех на нем сияло созвездие Дракона.       Я родился в доме Малфоев, но Нарцисса была урождённой Блэк, а у них имена были не просто словами, а клеймом рода. У Блэков детей называли в честь звёзд, и мать не могла нарушить традицию. Но для меня она выбрала не светило, а существо. Дракон. Символ силы, огня и власти. -Мой Дракон, — говорила она, когда я стал осознавать себя, и в её голосе звучала гордость.       Для неё это имя было данью. Для отца — требованием. И он требовал. С самого детства я жил под тяжестью ожиданий. Люциус хотел видеть во мне наследника, который превзойдёт всех. И я старался. Каждый день своей жизни искал проявления любви отца. Я учился держать спину прямо, но все равно этого никогда не было достаточно. Я пытался говорить холодно и смотреть на мир сверху вниз, но видел, что он все равно не доволен.       Однажды, ещё будучи десятилетним ребенком, мы были в Лондоне. В тот день отец взял меня в Министерство. Он задержался на совещании, а я скучал в приёмной. На столике для посетителей лежала стопка газет и несколько книг. Среди них — том в простом переплёте. Кто-то из магловских сотрудников, работающих в здесь, оставил книгу по небрежности. Это я потом понял, что она магловская, а тогда я просто смотрел на нее.       Я взял ее в руки. На обложке было одно слово: «Библия». Я услышал приближение отца, разговаривающего с министром и, непонятно почему, спрятал книгу под мантию. Я любил читать. Очень. А это чтиво было определенно запретным. Не знаю почему, но мне так казалось, что все магловские запрещено. Я прочитал ее….но не уверовал: может не все понял в силу детского ума, а может большая часть написанного просто казалась странной. Так верить во что-то, слепо, не видя проявления этого, почти как магия для сквибов, но те хотя бы точно знали, что волшебство существует и сталкивались с ним регулярно.       Религия маглов. Вот что скрывалось под затертым переплётом. Но некоторые слова все же нашли во мне отклик. «Почитай отца твоего и мать твою, как повелел тебе Господь, Бог твой, чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую Господь, Бог твой, даёт тебе». Как же легко было почитать Нарциссу. Она отдавала столько любви, что иногда казалось, что это слишком много для одного ребенка. Но я не жаловался. Уже тогда я стал эгоистом.       С отцом ситуация была сложнее. «Малфои не ошибаются. Малфои не проигрывают», — повторял он каждый раз, обучая меня премудростям жизни. Иногда хватало холодных слов, иногда в дело вступала трость. Но я продолжал его любить. Для меня он был Богом, всезнающим, но не прощающим. И я старался снискать проявления его любви.       В тот год, когда я оказался в поезде на пути к Хогвартсу, страница моей жизни должна была перевернуться для новой главы. Тогда я верил, что быть первым в учебе это то, что нужно чтоб доказать отцу: я лучший, я гордость семьи. Но в Хогвартсе всё оказалось иначе.       Но в тот год, мой первый год, мне не суждено было стать звездой. Поттер, ебаный выживший мальчик, тоже открыл новую главу, поступив со мной, только оказавшись на Грифиндоре. Конечно, где бы ещё быть герою. Иногда казалось, что вся школа вращается вокруг него, что ему достаются все приключения из которых он выходит победителем и с кучей наград и признанием. Тогда я не понимал, что лучше бы так и оставалось. Но это осознание пришло после. А ещё Там была она. Девчонка с грязной кровью и умом, который резал, как нож. О, я конечно знал о грязнокровках. Просто не понимал, чем они отличаются от меня, если учатся со мной в лучшей школе магии. Она знала ответы на все вопросы, поднимала руку быстрее всех, и даже преподаватели смотрели на неё с уважением.       Я ненавидел её. Ненавидел за то, что она рушила мой мир, где я должен был быть первым. За то, что её происхождение не мешало ей быть сильнее меня там, где я считал себя непобедимым.       Отец говорил: «Грязнокровки — ничтожества». Но каждый раз, когда она обгоняла меня в классе, я чувствовал, что ничтожество — это я. И отец каждое лето демонстрировал мне свое недовольство, когда узнавал, что я делю первое аттестационное место с ней.       Я говорил себе, что ненавижу её, когда чувствовал каждый удар отца. Это было проще всего. Проще, чем признать, что каждый раз, когда она поднимала руку, я чувствовал, как у меня внутри всё сжимается. Проще, чем признать, что ей , наверняка, все давалось сложнее, ведь этот мир не был её изначально.       Я называл её «грязнокровкой», потому что так было правильно. Так учил отец. Так требовала традиция. Но за этим словом пряталось другое — страх. Страх, что она умнее. Что она сильнее. Что она способна разрушить всё, чему меня учили Лишь своим упорством и рвением.       Я помню, как однажды на уроке Зельеварения она поправила меня. Перед всем классом. Я видел, как Поттер и рыжеволосый нищеброд Уизел ухмыляются, а Снейп делает вид, что не заметил. Я кипел от ярости. Но глубже, гораздо глубже было другое. Восхищение.        Тогда, на втором курсе я впервые почувствовал это. Но душил в себе это понимание. Я пришел в больничное крыло, когда узнал, что она стала жертвой василиска. На кровати лежала кукла. Серая, застывшая, будто камень. Я прикоснулся к ней впервые и тут же отдёрнул руку, а потом долго мыл ее до красноты сдирая кожу. А потом прятал радость, что Поттер снова победил и она жива. Мог ли я желать маленькой девочке смерти просто потому, что она была прилежной ученицей, пусть и грязнокровкой. Определенно нет. Если бы отец мог заглянуть в мою голову и прочесть это,наверное убил бы, чтоб не позориться с таким сыном.              На третьем курсе Я ненавидел её за то, что она не боялась. За то, что она смотрела прямо в глаза, даже когда я пытался унизить её. Когда произошла ситуация с гипогрифом и косматым недоумеом лесничим. Маленькая заучка врезала мне, не смотря на Краба и Гойла за моей спиной. Я опять хотел быть в центре внимания и я получил это внимание у Мадам Помфри, которая вправляла мне нос.       Её уверенность была настоящей, а моя — выученной. Отец говорил: «Малфои должны быть выше». Но рядом с ней я всегда чувствовал себя ниже. И, может быть, именно поэтому я не мог перестать думать о ней.        На четвертом курсе Поттер стал участником турнира трёх волшебников. Опять в центре внимания, опять не я. На святочном бале она была красивее прочих и даже слизеринки обсуждали ее наряд ещё очень долго. А Крам, представитель чистокровной болгарской фамилии, кумир тысяч волшебников, смотрел на грязнокровку влюблёнными глазами и никого не стеснялся. Будто это было нормально, будто это было естественно. И никто, блядь, абсолютно никто, не тыкал в него за это пальцами. Я так желал такой свободы. Но мне нельзя. Было нельзя. И вместо того, чтобы плюнуть на всех, как болгарин, я впервые трахнул Пэнси. Неловко, неумело. Так, как это бывает у подростков в первый раз. На стоянке карет, где нам даже не дали все это нормально закончить. Я лишился девственности со своей подругой, которая сходила с ума по очкастому шрамоголовому кретину. Хорошо, что у нее быстро закончилось эта любовь, плохо, что моя одержимость грязнокровной девчонкой лишь набирала обороты. Хорошо, что наша дружба с Пэнси после этого не закончилась, как часто бывает, а приобрела некое взаимовыгодное сотрудничество.       На пятом курсе все изменилось окончательно. Для меня и моей семьи уже началась война. У других был ещё год передышки. Безносый ублюдок возвратился и мой отец побежал лизать ему зад, вместо того, чтобы добить урода. Уверен, что он с этим бы справился. Но на пятом курсе у меня появилась власть. И я наконец упивался этим, наказывая грифиндорцев дурацкими штрафными балами. Я всё ещё мог быть свободным подростком, все ещё задирал Гржэйнджер. Хотя больше всего на свете мне хотелось зажать её в углу и поставить на колени. Увидеть в глазах желание, перекрытое страхом. И страх этот должен был быть не ко мне, а к тому, что нас найдут в такой компрометирующей ситуации. С моим членом между ее розовых губ, полуголую и трепещущую. Душить в себе этот порыв было так сложно, а трахать все, что попадалось под руку представляя ее очень даже легко.       А потом началась полноценная война. Она расправила свои темные крылья над нами и Воландеморт поселился в поместье, чтоб управлять этой смертоносной птицей. Отец облажался. И на нас спустили всех собак, как со стороны министерства, так и со стороны пожирателей. Мне пришлось принять метку. Чтоб защитить мать, чтоб продолжать выживать в собственном доме. Я — наследник, гордость семьи — оказался мальчишкой, которому поручили убить. Я должен был стать убийцей, чтобы доказать свою преданность. И стало как-то не до любви и зависимости к девчонке. Задание от безносого добило меня, выкачало остатки сил и самой жизни, а Поттер почти прикончил сектусемпрой. Позже я думал, что лучше бы Снейп не успел. Умереть тогда было бы идеальным решением всех проблем. Последнее, что я видел истекая кровью от десятка пооезов-ее мокрые глаза. И тогда очень понадеялся, что слезы были в мою честь.       Война смыла с нас все маски. Я слишком рано понял, что быть Малфоем — не значит быть неприкосновенным. Я видел, как отец превращался в тень от былого себя и, признаться, очень кайфовал от этого и даже был слегка благодарен, что он сполна изопьёт чашу унижений. Видел, как мать молчала, сжимая губы, лишь бы нас не уничтожили вместе с остальными. А вот за это был готов растерзать каждого, но молчал и терпел. Орден Феникса работал, приносил проблемы Псам. Но мне было плевать. Я готов был помогать, чем мог. Снейп посвятил меня, доверил секрет, когда получил взамен мой. Когда заставлял глотать зелье правды и врать о множестве секретов и мыслей о ней и о себе.        Казалось, что всё идёт своим чередом и весь кошмар скоро закончится. И тогда я снова увидел её. Грязнокровка. Девчонка, которую я должен был презирать для остальных. Но в тот момент, когда её привели в наш дом, избитую, с кровью на лице, я понял: ненависть — это слишком простое слово.       Я смотрел, как Беллатриса пытала её, и впервые в жизни мне хотелось зарыдать. Но я не мог. Я видел, как она извивалась и рвала связки от крика, как не позволяла себе сломаться, но при этом предательские слезы боли крупными каплями стекали по щекам. И в тот миг я понял, что она сильнее меня. Сильнее всех нас.       Я ненавидел её за это. И восхищался. И презирал себя за то, что не сделал ничего. Что моя помощь её обожаемому Поттеру и Ордену столь мала и невидима, что я вряд ли когда-то услышу от нее хоть слово благодарности.       Когда Хогвартс горел во время финальной битвы и камни дрожали под ногами, воздух был полон криков и заклинаний, я бежал не потому, что хотел сражаться, а потому что выбора не было. Но я искал её в замке и не находил. Я видел Поттера — он снова шёл вперёд, как будто смерть для него ничего не значила. Когда я все же нашел Гржэйнджер— её лицо было в пыли и крови, но глаза горели так же, как тогда, когда она поднимала руку на уроках. И я понял, что если судьба дала бы мне шанс получить эту ведьму себе, я бы сделал все, чтобы не просрать его.       Я пытался вспомнить, чему учил отец. «Малфои всегда выбирают сторону силы». Но в ту ночь сила рассыпалась, как пепел. Волдеморт кричал, его последователи падали один за другим. А я стоял, не зная, куда идти. Я не сражался за него. Но и за них — тоже. Я просто выжил.       И после битвы все что меня волновало, осталась ли она жива. Когда в мэнор доставили первый Пророк, я увидел на колдо, что она стоит, пусть и израненная, впервые за долгое время вдохнул свободно, хотя над головой моей семьи уже висел разящий меч. После войны я часто ловил себя на мысли: она — мой свидетель. Она видела меня в тот момент, когда я был слабым, когда я не смог ни защитить, ни остановить. Она знала, что я — трус.       Когда нас привели в зал суда, я понял: меч уже опустился. Мы сидели рядом — отец, бледный и сломанный; мать, сдержанная, но с глазами, в которых горела одна‑единственная просьба: спасти меня. И я — наследник великого рода Малфоев, которому нечего было сказать.       Визегамонт перечислял наши преступления, наши связи, наши клятвы. Я слышал каждое слово, и каждое было приговором. Я не пытался оправдываться. Что я мог? Сказать, что я был ребёнком? Что я боялся? Что я прятался за чужими спинами?       И тогда произошло то, чего я не ожидал. Те, кто должны были нас ненавидеть, поднялись. Поттер. Грейнджер. Но не Уизли. Да и хер с ним. Они говорили, что моя мать спасла Гарри в лесу. Что я сам, пусть и дрожащим голосом, не выдал его Волдеморту в поместье. Что мы не были героями, но и не были до конца предателями.       Я сидел, не поднимая глаз. Мне было стыдно. Стыдно, что мою семью защищали те, кого мы презирали. Стыдно, что именно она — Грейнджер — могла подтвердить, что я не поднял палочку, когда мог. И всё же именно это спасло нас. Не Орден Феникса, которому я помогал не меньше Снейп. О, я запомнил, что Кингсли не сказал своего слова. Ублюдочная трусливая задница.       Когда судьи удалились, я впервые понял: жизнь, которой я жил, закончилась. Имя Малфоя больше не было щитом. Оно стало клеймом.       Но в тот день я также понял другое: я обязан ей. Не только за то, что она выжила. Но и за то, что её слова — её молчаливое свидетельство — удержали нас от падения в бездну.       И, может быть, именно поэтому я не могу отвести от неё взгляд. Потому что в её глазах я вижу не только то, кем был, но и то, кем мог бы стать.       После войны я думал, что всё кончено. Что имя Малфоя станет проклятием, а я сам — тенью, которую будут обходить стороной. И в каком‑то смысле так и было. Это коснулось всех слизеринцев. Люциус сломался окончательно. Хотя он тогда не знал, что его добью я. И именно я засажу его в Азкабан. Мать жила только ради того, чтобы удержать остатки семьи. А я… я пытался убедить себя, что ещё могу быть кем‑то.       Но куда бы я ни пошёл, я видел её. Не буквально — хотя и это случалось. Я видел её в газетах и в разговорах. Гермиона Грейнджер. Та самая девчонка, которую я называл грязнокровкой, теперь стала символом новой эпохи. Она сидела в комиссиях, писала законы, спорила с министрам. Она строила мир, в котором для таких, как я, места почти не было.       И всё же я не мог отвести взгляд. Я говорил себе, что она мне ненавистна, но уже по иным причинам. И что я просто хочу доказать ей, что фамилия Малфой всё ещё значит что‑то. Но чем дольше я наблюдал, тем яснее понимал: это не ненависть. Это зависимость. Она была мерилом, по которому я измерял себя. Моим поражением и моей целью одновременно. Когда я впервые увидел её в Министерстве, спустя пару лет, уже взрослую, уверенную, с папкой под мышкой и тем же огнём в глазах, я понял: я хочу снова бросить ей вызов. Хочу снова почувствовать, что она смотрит на меня — не как на тень, не как на труса, а как на равного. Я вошёл в её жизнь не ради игры. Я вошёл, потому что без неё мои собственные шаги казались пустыми. Я рядом с ней, чтоб она смогла осознать, что без меня её жизнь никогда не будет полной.