Часть 1

Никита жил в доме, где утро пахло свежим хлебом и кофе, где занавески всегда были выглажены, а полы блестели так, что на них страшно было ступать в уличной обуви. Его мама вставала раньше всех, включала чайник, открывала окна, впуская холодный воздух, и говорила: «Так полезнее для лёгких». Отец уезжал рано, машина ровно урчала за воротами, а в доме оставалась тишина, в которой Никита чувствовал себя как в аквариуме, чисто, светло, но немного пусто. Он был высоким для своих десяти, с прямой осанкой, как у тех, кого с детства учат держать спину. В его шкафу висели одинаковые рубашки: белые, голубые, бежевые и несколько аккуратно сложенных свитеров. Мама говорила, что опрятность делает человека уважаемым. Никита не спорил. Он вообще редко спорил. — Надень что-нибудь потеплее, — сказала мама, поправляя воротник его куртки у двери. — У Аделины в доме всегда сквозняк. Он кивнул, сунул руки в карманы и вышел за ней. Машина стояла на ровной плитке, вокруг которой не было ни единого сорняка. Отец так не любил беспорядок, что даже землю вдоль забора застелил геотканью. Дорога к дому другу всегда казалась Никите другой жизнью. Сначала шли аккуратные улицы с одинаковыми заборами и гладким асфальтом, потом всё резко менялось. Асфальт прерывался, начиналась гравийная крошка, лужи с тёмной водой и дома, у которых краска облупилась, а крыльцо шаталось под ногами. Марат жил с бабушкой в огромной бетонной многоэтажке с провисшим крыльцом и ржавым забором. Каждый раз, когда Никита приезжал, он ловил себя на том, что ждет запаха не свежего хлеба и кофе, а чего-то другого. Здесь пахло сырым деревом, алкоголем, дымом и пылью. Этот запах был живой. Мама постучала в дверь. Изнутри послышался лай собаки и крик глухого мужского голоса. Никита напрягся. Он знал этот голос. Валера. — Проходите, — выглянула бабушка. Сутулая, в цветастом халате, с усталым лицом. Но глаза у неё были тёплые, как лампа на кухне в холодный вечер. — Марат во дворе. Никита шагнул на некрашеные доски прихожей. Под ногой заскрипело. У двери валялись старые покрышки, велосипед без колеса и перевёрнутый табурет. Мама прошла внутрь на кухню, а Никита выскочил за дверь и побежал на улицу. На детской площадке, в свитере, стоял Марат. Взъерошенный, в грязных кедах. У него никогда не было аккуратных вещей, в отличие от Никиты. — О, ты приехал, — улыбнулся Марат. Улыбка у него была лёгкая, будто весь этот мир не давил ему на плечи. — Пошли в гараж, покажу кое-что. Никита кивнул. Он всегда кивал. Он завидовал этой свободе, этим грязным кедам, взъерошенным волосам, лёгкости в голосе. У него дома всё было по правилам, а здесь как-то по-настоящему. Мама осталась с бабушкой на кухне, разговаривать о ценах и погоде. Никита пошёл следом за Маратом во двор, где пахло землёй и железом. День был серый, осенний. Листья шуршали под ногами. Гаражи стояли в одном ряду за домом, бетонные короба с ржавыми воротами. Тут пахло маслом и соломой, если так можно было назвать этот запах. Они зашли внутрь. Рядом на столе лежала машинка размером с ладонь. — Долго делал, — сказал Марат и улыбнулся. — Почти готова. Машинка выглядела как настоящая. У неё были колёса, шасси, маленькая кабина. Провода свисали, торчали элементы, аккумулятор ещё не крепился. Марат показывал каждую деталь рукой. Он говорил спокойно, будто объяснял простую вещь. Никита присел на корточки и стал смотреть. Ему нравилось, что эта машинка не покупная. Она была сделана чужими руками, грязная, но аккуратная в своей неряшливости. Никита касался колёса пальцем. Оно было шероховатым. Он понял, что ему хочется, чтобы машинка поехала. — Не хватает провода и контакта, — сказал Марат. — А у соседа в подвале валяется бухта. У него всегда что-то лежит, он не следит. Давай спустимся, возьмём по-быстренькому. Предложение прозвучало легко. Никита почувствовал, как внутри что-то зашевелилось. Он знал, что воровать плохо. Он знал, что сосед старый человек. Но в груди у него было то же чувство, что и раньше: зависть к тому, кто делает и не боится. Они стояли в гараже и слушали шорохи улицы. Тихие звуки удлиняли паузу. Марат смотрел на машинку, потом на Никиту. — Я могу позвать маму, — сказал Никита вдруг. — Зачем? — Марат хмыкнул. — Мамы не нужны. Никита молчал. Он помнил, что она не стала бы этого одобрять. Но у него было и другое: желание совершить что-то запретное. Желание не отставать. Лёгкая тряска нервов прошла по руке Никиты. Марат взял машинку на ладони и держал её почти трепетно. Никита представил, как машинка едет по щебёнке между гаражами, как она оставляет следы на пыли. Ему стало и страшно, и радостно. Они вынесли машинку на свет. Колёса блестели тускло. Гаражные ворота скрипнули от ветра. Никита увидел в окне свет. Окна квартиры его друга далеко вверху. Он ещё не понимал, хорошо поступает или плохо. Он только чувствовал, что готов идти. Лестница в подвал уходила вниз узкой бетонной шахтой. Стены были холодные, краска облупилась местами. Воздух там пах сырым железом, пылью и чем-то старым. — Свет не горит, — сказал Марат и щёлкнул выключателем у стены. Лампочка моргнула раз, другой и засветилась тускло-жёлтым, неровным светом, затем погасла. Никита шёл за ним, стараясь ступать очень тихо. У некоторых дверей валялись деревянные ящики, у одной скопившиеся бутылки из-под воды. Всё было тихо, только где-то наверху скрипнула труба. — Вон там, — Марат показал на дверь в конце коридора. — Я видел, у него куча проволоки за ящиком стоит. Он в подвал почти не спускается. Он говорил спокойно, будто это просто прогулка. Но Никита чувствовал, как внутри всё сжалось. Он смотрел на дверь тёмную, железную, с облупленной краской и думал, что никогда раньше не делал ничего подобного. Марат достал из кармана тонкую шпильку, откуда она у него, Никита не спросил. Согнул её и вставил в щель у замка. Движения были быстрые и уверенные, как будто он уже не первый раз это делал. Никита сглотнул. — Ты… ты раньше уже так делал? — спросил он тихо. Марат усмехнулся краем рта. — А ты думал, откуда у меня запчасти? Щелчок. Замок поддался, дверь скрипнула. Марат открыл её ровно настолько, чтобы пролезть боком. Внутри пахло пылью и машинным маслом. На полках вдоль стен стояли банки, коробки, рулоны проводов и старые инструменты. Никита остался стоять у порога, глядя в темноту. Сердце билось глухо, словно стучало прямо в горло. Он никогда не крал. Даже ручку у кого-то. Но сейчас рядом был Марат, и его спокойствие тянуло за собой, как ветер. — Давай, чего застыл, — шепнул Марат, уже копаясь у полки. — Смотри, вот она. Возьми с того конца, я перережу. Никита шагнул внутрь. Под ногой предательски хрустнуло стекло. Он замер, но Марат только обернулся и шепнул: «Тише». Они нашли нужную проволоку быстро. Тонкая, блестящая, аккуратно скрученная. Марат ножом отрезал нужный кусок и сунул в карман. — Всё. Пошли. Они закрыли дверь так, будто ничего не было. Марат даже щёлкнул замком обратно. Когда они поднялись по лестнице, воздух на первом этаже показался Никите другим, лёгким, будто он нырял под воду и выбрался на поверхность. Марат шёл вперёд уверенно, не оглядываясь. Никита чуть позади, чувствуя, как ладони липнут от пота, а сердце всё ещё не хочет успокаиваться. — Видел? — сказал Марат, выходя на двор. — Пара минут и всё. Даже никто не заметил. Никита не ответил. В груди у него билось странное чувство, не только страх. Это было как будто одновременно и тревожно, и захватывающе. Он посмотрел на проволоку, торчащую из кармана Марата, и понял, что уже не может отмотать это назад. Марат повернулся к нему, улыбнулся так, как умел только он, немного дерзко, с лёгкой тенью веселья. — Теперь машинка поедет, — сказал он. Никита кивнул. На улице уже немного стемнело, небо стало серым, а фонари во дворе зажглись жёлтым светом. Марат шёл вперёд, держа руки в карманах, а Никита старался не отставать. Его сердце всё ещё гудело от того, что они только что сделали. Телефон в кармане завибрировал. Никита вздрогнул, достал его и прижал к уху. — Алло. — Никита, уже поздно, — голос мамы, — Идите домой. — Хорошо, — тихо ответил он. Когда Никита убрал телефон, Марат посмотрел на него немного удивлённо, с какой-то лёгкой ухмылкой. — Ого… у тебя есть телефон? — Угу, — Никита кивнул, стараясь сделать это небрежно, как будто это обычное дело. — Новый. С играми. Хочешь покажу? Он включил экран, провёл пальцем по стеклу и открыл игру, где машинка мчалась по трассе, объезжая другие автомобили. Яркие огни засветились на тёмной улице, и Никита вдруг почувствовал себя важным. У него было то, чего у Марата не было. — Смотри, — сказал он чуть громче, чем нужно. — Я уже на пятом уровне. Видишь? Вот так и обгоняешь всех. Марат пожал плечами и не стал рассматривать. — Прикольно… — он сказал это ровно, без зависти. Потом добавил тихо, будто просто констатировал: — Но гулять все равно лучше. Никита моргнул. — В смысле? — Ну, телефон это просто картинки. А на улице ты что-то делаешь, — Марат махнул рукой в сторону двора. Фонарь качнулся от лёгкого ветра, скрипнула старая лавочка, мимо пробежала чёрная кошка. — Хочешь бегай. Хочешь строй что хочешь. Никита опустил взгляд на экран телефона. Яркая машинка мчалась по трассе, но теперь трасса показалась ему нарисованной и скучной. Он убрал телефон в карман, не говоря вслух, что игра вдруг перестала казаться такой интересной. Марат сел на ступеньки у подъезда, вытянул ноги, посмотрел на небо. Воздух пах мокрым асфальтом и немного гарью от чьего-то костра во дворе. — Завтра закончу машинку, — сказал он. — Прокатим её тут, по двору. Прикинь? Типо сама, а не в телефоне. Физика называется. Никита сел рядом, чувствуя, как холод проникает через ткань брюк, но не уходя. — Представляю, — завистливо сказал он. Он снова достал телефон не чтобы включить, а просто подержать в руке. И впервые подумал, что то, что у него есть, не делает его круче. А Марат, у которого ничего нет, почему-то выглядит так, будто у него есть всё. Где-то наверху хлопнула форточка. Мимо прошёл мужчина с пакетом. Лифт не работал, и они поднимались пешком, слушая, как скрипят деревянные перила и как где-то на этаж выше плачет младенец. Дверь в квартиру Марата была облупленной, с тусклой латунной ручкой. Она тихо заскрипела, когда Марат толкнул её плечом. Внутри было темно. Только из кухни шёл мягкий свет лампы под потолком. Никита первым делом заметил гостиную. Там, на продавленном диване с выцветшим покрывалом, лежал мужчина. Валера. Он спал навзничь, раскинув руки и храпя так, что звук отдавался в стенах. На полу стояла пустая бутылка, рядом валялись носки и пепельница. Марат не стал смотреть в ту сторону. Скользнул вдоль стены и быстро свернул на кухню. Никита замешкался в коридоре, потом последовал за ним. Кухня была крошечная, с запотевшим окном и столом, застеленным клеёнкой в цветочек. На стене висели чашки, над плитой шипел чайник, пахло жареным луком и куриным мясом. Аделина, бабушка Марата, сидела у стола в вязаном жилете и пила чай из большой кружки. Её лицо было спокойным и уставшим, как будто день был длинным и тяжёлым. — Не замёрзли? — спросила она тихо. — Садитесь ужинать. Марат сразу сел на табурет, взял ложку и почти не дыша опрокинул в себя целую миску жаркое. Суп был густой, куски картошки, моркови и курицы плавали в золотистом бульоне. Он ел быстро, даже не запивая чаем. Никита сел напротив. Ложка лежала у него в руке, но он не подносил её ко рту. Он смотрел на миску: жирные капли плавали на поверхности, картошка была не идеально ровная, как дома, а кривая, чуть распавшаяся. Стол был не блестящий, как его стеклянный у них на кухне, а чуть липкий от старости. Он повёл ложкой по краю тарелки, мешая бульон, но не ел. Привычный вкус дома, крем-супы, пасты, соусы никак не соотносился с этим простым блюдом. Марат опустошил свою касушку и шумно выдохнул, облизав ложку. — Ешь, а то остынет, — сказал он, не глядя. Мама кивнула Никите, потом посмотрела на Аделину. Взгляд был спокойным, не укоряющим. Просто усталым и чуть внимательным. — Жаркое простое, но сытное, — сказала бабушка. — Если не хочешь, я испеку тебе пирог. — Не нужно, что вы! — запротестовала мама, — Он просто избалованный у меня, а ну быстро ешь! Никита почувствовал, как ему становится неловко. Как будто его аккуратность и избалованность здесь были слишком громкими. Он опустил глаза, зачерпнул ложку бульона и осторожно попробовал. Бульон был горячий, немного солёный, с настоящим вкусом курицы. Он не был похож на то, что готовила его мама. Он был простой. И тёплый. В соседней комнате Валера перевернулся на бок и громко всхрапнул. Никита вздрогнул. Марат не обратил внимания, просто налил себе ещё. Тишина на кухне была странно уютной. За окном шелестел ветер. Диана молча смотрела в кружку. Никита зачерпнул жаркое, проглотил, потом еще. Просто потому что в животе вдруг стало тепло. Марат доел и отложил ложку, потом, не раздумывая ни секунды, выловил из кастрюли несколько кусков курицы, мелко нарезал их в тарелке и перемешал с картошкой. — Джастин, иди сюда, — позвал он негромко. Из коридора послышались мягкие, цепкие когти по линолеуму, и через мгновение на кухню вбежал хаски. Серо-белая шерсть, яркие голубые глаза, весёлый хвост метёлкой. Пёс ткнулся носом в колени Марата, слегка фыркнул и сел, глядя на него снизу вверх. — Приятного аппетита, — сказал Марат, улыбаясь. Он поставил миску на пол, и Джастин тут же уткнулся мордой в еду, шумно втянул воздух и начал есть, громко чавкая. В кухне сразу стало как-то по-домашнему: тёплый свет лампы, шорох миски по полу, запах ужина. Никита наблюдал за этим, не двигаясь. У них дома дворовая собака ела корм из магазина строго по расписанию, из чистой, блестящей миски, и уж точно никто не делился с ней едой со стола. Марат поднялся, собрал свою тарелку, ложку и, не сказав ни слова, понёс их к раковине. Вода зашуршала, струя ударила в эмалированный металл. Он мыл посуду быстро, небрежно, но чисто. Потом сполоснул кастрюлю, в которой Аделина резала картошку, и аккуратно поставил всё на сушилку. Никита смотрел, не отрывая глаз. У него дома посуду убирала мама или домработница. Он не касался кранов. И никогда не думал, что это вообще может быть чьей-то обязанностью вот так, просто встать и вымыть. — Спасибо, — сказал Марат, вытирая руки о полотенце. Он подошёл к бабушке, легко поцеловал её в щёку. — Было очень вкусно, — добавил он, словно это само собой разумеется. И, не оглядываясь, пошёл в свою комнату. За ним по коридору, умывшись языком, побежал Джастин. Никита остался сидеть за столом, глядя на чистую раковину и на бабушку, которая тихо отставила кружку в сторону. Он не понимал не потому что не мог, а потому что в его жизни такого просто не было. Он никогда не мыл за собой посуду. Никогда не благодарил за ужин. У него дома еда появлялась на столе как будто сама собой. Мама не ждала благодарности, а он не думал, что она вообще нужна. Теперь же ему вдруг стало немного… неловко. Как будто он оказался не в гостях, а в другом мире, где простые вещи значили больше, чем он привык. Он опустил взгляд на свою тарелку с недоеденным жаркое и впервые за вечер не знал, что делать с руками.