Часть 13

Он поднялся по лестнице, держась за перила. Рука дрожала, под глазом уже наливался синяк. Когда Никита вставил ключ в замок, рука у него всё ещё тряслась. В квартире было темно. Он тихо прошёл в ванную, включил свет и посмотрел в зеркало. Синяк расползался от скулы к виску, губа порвана. Он вздохнул, приложил мокрое полотенце к лицу. Всё это выглядело нелепо, но больно было не от ударов. Он сел на кровать и открыл телефон. Нашёл контакт Марата. Набрал короткое сообщение: «Прости меня, пожалуйста.» Потом ещё одно: «Я не хотел. Я всё испортил. Я был дураком.» Ответа не было. На следующий день снова. И через день. Так прошла неделя. Иногда он писал длинные сообщения, по вечерам, сидя в тишине кухни, пока тётя возилась с посудой: «Я помню, как мы рыбу ловили с Катей. Помню, как ты тогда спас меня от старших за школой. Я был тебе должен. Я просто не понял, насколько.» Иногда короткие: «Марат, пожалуйста, ответь.» «Я всё ещё жду.» Он писал каждый день. Иногда по ночам, когда не мог заснуть. Иногда с уроков, уткнувшись в телефон под партой. Слова заканчивались, но он всё равно писал, чтобы хоть что-то между ними оставалось живым. Прошёл месяц. На экране по прежнему тишина. Ни одной галочки, ни одного ответа. Вечером ему позвонил Бека. — У Толика на хате, — радостно сказал он, — жду! Квартира Толика, их общего друга была старая, облезлая, с заклеенными обоями и запахом дешёвого табака. Музыка гремела из маленькой колонки, свет моргал, кто-то танцевал прямо на столе. Никита вошёл неуверенно, хотя Бека, как всегда, уже был внутри в обнимку с двумя девчонками, смеялся и пил из горла. — О, Никита пришёл! — крикнул кто-то из комнаты. — Давай к нам, не стой! Он снял куртку и прошёл вглубь квартиры. На полу пластиковые стаканы, окурки, пустые банки. На кухне кто-то наливал водку в кружки, а за столом двое парней что-то растирали на зеркале. — Хочешь попробовать? — спросил один, подмигнув. — Чего? — переспросил Никита. — Да ничего страшного, просто немного расслабит. Все уже пробовали. Он хотел сказать нет, но слова застряли. Смех, голоса, блеск света, всё смешалось. В голове пронеслось: Марат бы не стал… И тут же злость: А какое мне дело до него вообще? Он сел, глядя, как парень достаёт свернутую купюру. Порошок белел на зеркале тонкой дорожкой. — Давай, не будь ребёнком, — сказал кто-то за спиной. Никита взял купюру. Сердце стучало, ладони вспотели. Он посмотрел на зеркало и на своё отражение в нём. Глаза мутные, губа всё ещё со следом старого шрама. Потом вдох. Мир качнулся. Сначала будто ничего. Потом стало жарко. Музыка прорезала воздух, свет вспыхнул ярче, всё вокруг стало немного нереальным, как будто он смотрит не своими глазами. Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче, и кто-то хлопнул его по плечу: — Вот, другое дело! Видишь, как хорошо? Никита не помнил, как вышел из той квартиры. Не помнил улицы, по которой шёл, ни как оказался в другом районе, ни как ноги сами вывели его к знакомому подъезду. Голова гудела, будто внутри крутился мотор. Никита шатался, держался за перила, пару раз оступился, ударился плечом о стену. Он дополз до облупленной двери, постучал. Сначала осторожно. Потом сильнее. Потом кулаком, так яростно, будто мог пробить металл. — Марат! — выдохнул он хрипло. — Марат, открой! Это я! — Марат, пожалуйста!.. Эхо гуляло по подъезду, где-то наверху открылась дверь и кто-то крикнул: — Эй, ты чего там орёшь?! Четыре часа утра! Но Никита не слышал. Он бил по двери, пока костяшки не начали кровоточить. Голова кружилась, глаза слезились от холода и усталости. — Прости… слышишь?.. — шептал он, почти падая. — Прости меня… Он сполз по двери вниз, сел на холодный пол. Он закрыл глаза. Ему казалось, что за дверью кто-то стоит, молчит, слушает, но не открывает. Подъезд стих, только снаружи завывал ветер, а Никита сидел, обняв колени, и шептал, всё тише и тише: — Марат… пожалуйста… — я… домой не дойду… — открой… хотя бы… на минуту… Где-то внутри всё сжалось, и из груди вырвался сдавленный крик. — Открой! — заорал он, ударяя кулаком в дверь. — Ты слышишь?! Открой, Марат! Голос ломался, хрипел, срывался на рыдания. — Я не хотел! Я не хотел! — он бил снова, уже обеими руками. — Ты думаешь, я хотел, чтобы всё было так?! Что я… что я это сказал?! Слёзы текли по лицу, падали на рукава, смешиваясь с кровью. Костяшки он давно разбил, но не чувствовал боли, только бешеную пустоту, в которой всё звенело и дрожало. — Открой, прошу тебя… хоть слово скажи… — его голос осел, стал сиплым. Он прижался лбом к холодному металлу, вдохнул запах старой краски и пыли. — Марат… я не знал, как иначе. Я дурак, я всё испортил… — Пожалуйста, не молчи… Он снова начал кричать, громче, отчаяннее, словно от этого зависело, останется ли он жив. Слёзы уже мешали видеть, но он не переставал: — Ты же всегда всех прощаешь! Почему не меня?! — Марат! Я же один теперь! Открой! Где-то наверху хлопнула дверь, кто-то снова выглянул, потом спрятался обратно. Соседи привыкли к странным звукам в этом доме и никто не вмешался. Никита упал на колени, ладонями опёрся о пол, и тихо, как ребёнок, стал повторять: — Прости… пожалуйста, прости… — Я всё исправлю, только не молчи… Дверь щёлкнула так тихо, что Никита сначала подумал ему послышалось. Но потом полоса света упала на грязный пол подъезда, и в проёме показались босые ступни, а затем и он сам. Марат стоял, держась за дверную ручку, в белой футболке, с сонным лицом. Никита замер на коленях, глотая воздух. — …Марат, — выдохнул он почти шёпотом. Тот не ответил. Только смотрел сверху вниз пустыми, тусклыми глазами, в которых не отражался даже свет лампы. Тишина между ними растянулась, и Никита вдруг пополз вперёд, прижавшись к нему, обняв его за ноги, словно боялся, что тот снова уйдёт. — Не прогоняй меня, пожалуйста… — хрипло, сбивчиво. — Я не могу больше так. Я… я правда всё понял… Он чувствовал, как дрожат его собственные руки, а от тела Марата шёл слабый запах табака и мятного мыла. Марат не шелохнулся. Он отвернулся, рукой потер глаза, и выдохнул снова, почти беззвучно: — Зачем ты пришёл? Никита уткнулся лбом в его колени, не находя слов. Всё, что оставалось, только всхлипы и тёплое дыхание, растворяющееся в тишине коридора. Марат стоял неподвижно, словно и не дышал. Пока Никита лепетал, цепляясь за подол его футболки, из него тянулся нескончаемый поток слов, бессвязных и сбивчивых. — Не говори маме, пожалуйста… — Никита почти захлёбывался, его лицо было мокрым, красным, глаза стеклянные, — Никому не говори, ладно? Пусть… пусть все думают, что я просто… я просто дурак, пусть… пусть я девственник, но не… не это… Он снова всхлипнул, вздрогнул всем телом. От него пахло чем-то химическим, резким и сладковатым, как от дешёвого сиропа, и Марат сразу понял... наркотики. Понял по тому, как трясутся руки, как взгляд не фокусируется, как слова вываливаются без фильтра. — Ты под чем, Никита? — тихо спросил он, но тот только мотнул головой, прижимаясь крепче, будто ребёнок, которого сейчас бросят. — Я не хотел… я не знал, что это будет… они дали просто попробовать… — он говорил быстро, спотыкаясь, — Я… я думал, забуду всё, понимаешь? Хотел просто забыть… Марат смотрел на него и чувствовал, как под кожей стягивается что-то острое. То ли жалость, то ли злость. Он опустился на корточки рядом, поднял Никиту за плечи аккуратно, но твёрдо. — Смотри на меня. Никита поднял свои мутные, заплаканные глаза. — Я никому ничего не скажу, — тихо сказал Марат. Никита затрясся, как будто его ударили. Потом зажал рот рукой и снова начал плакать. Марат тяжело выдохнул, помог ему подняться и завёл в квартиру. Дверь за ними закрылась, и подъезд снова погрузился в тишину. Марат молча подхватил Никиту под локоть и потащил по коридору, тот почти не держался на ногах, спотыкался, бормотал что-то несвязное. В ванной яркий свет полоснул по глазам. Никита зажмурился и застонал. Марат включил холодную воду, схватил пригоршню и окатил ему лицо. — Дыши, — коротко сказал он. Никита послушно втянул воздух, дрожа, как будто его тряс лихорадочный озноб. Вода стекала по щекам, смешиваясь с остатками слёз, волосы прилипли ко лбу, рубашка пропиталась потом и грязью. Марат выключил воду, вытер руки о полотенце, потом взял Никиту за плечи и повёл в комнату. На диване он расправил одеяло, уложил его как ребёнка, накрыл и поставил рядом ведро. — Если станет плохо зови — сказал он, уже у двери. Никита кивнул, слегка приподняв голову, и сдавленно прошептал: — Прости. Марат не ответил. Только постоял пару секунд, вглядываясь в осунувшееся лицо и ушёл на кухню, где в темноте мерцал огонёк от сигареты. Он сидел, не зажигая свет, и слушал, как за стеной Никита тихо стонет во сне. Утро застало их в сером, тусклом свете, просочившемся сквозь щели жалюзи. Марат не спал всю ночь, сидел на кухне, курил одну за другой, слушая, как в комнате Никита то бормочет, то задыхается, то стихает. Когда наконец стало тихо, он всё же задремал, сидя на стуле, но проснулся от приглушённого стона. Никита сидел на диване, обхватив голову руками. — Тошнит? — спросил Марат, заглянув в зал. Никита кивнул, не поднимая головы. Марат включил чайник, достал из аптечки блистер таблеток. На столе воняло вчерашним дымом, в чашке лежала заварка, почти чёрная. Он поставил перед Никитой кружку. — Пей, — сказал он, кладя рядом две белые таблетки. Никита взял их дрожащими пальцами. Глотнул чай, поморщился от горечи. — Что это? — От головы, — сухо ответил Марат. Несколько минут они сидели молча. Никита опирался локтями о колени, глядя в пол. — Мне... плохо, — выдохнул он. Марат кивнул. — Будет хуже, если продолжишь. Никита прикусил губу. — Я не... Я просто... — Знаю, — перебил Марат. — С этого всё и начинается. Он налил себе остатки чая, сделал глоток. — Полежи, — сказал он, вставая. — Я на работу. Если станет плохо, таблетки на кухне. Никита посмотрел ему в спину. Хотел что-то сказать, но слова застряли где-то под языком. А Марат уже натягивал толстовку и зашнуровывал ботинки. Никита проснулся ближе к полудню. Голова уже не кружилась, только глухо ныла. Воздух в квартире был застоявшийся, теперь пахло кофе, пеплом и какой-то железной прохладой. Он встал, прошёл босиком по холодному полу. На кухне пустая кружка, окурки в пепельнице, на спинке стула свитер, ещё тёплый, будто тот только что ушёл. Никита походил немного без цели, заглянул в ванную, в коридор, потом вернулся в комнату, где спал на диване. Но сидеть без дела не мог, внутри всё зудело. Он пошел в комнату Марата. На его кровати, укрытый одеялом спал Джастин. Когда Никита вошёл, тот тут же проснулся и зарычал, не сразу узнав его. Но принюхавшись зевнул и положил мордочку обратно на подушку. Никита подошёл к письменному столу. На нём лежали тетради, блокнот в черной обложке, ручка, аккуратно положенная поперёк. Рядом небольшой конверт, перевязанный резинкой. Никита замер, глядя на него. Пальцы сами потянулись. Внутри купюры. Много. Все сложены ровно, аккуратно, по номиналу, как будто каждая была на счету. На конверте карандашом было написано: “Выручка. Март 2018” Он сжал губы, почувствовав, как что-то неприятное кольнуло внутри. Поставил конверт обратно, но взгляд зацепился за блокнот. Открыв его, он увидел строчки, написанные почерком Марата, неровным, с кривыми завитками и нажимом, будто тот давил ручку до боли. Какие-то фразы, столбцы цифр, заметки о долгах, фамилии, суммы. Никита провёл пальцем по этим словам. Он пролистнул дальше, страницы, где строчки становились всё более нервными, словно писаны на бегу, где вместо слов были отдельные фразы: “Долги. Всюду долги.” Никита захлопнул блокнот. Постоял, глядя в одну точку. Внутри что-то сместилось, страх, любопытство, сожаление. Он медленно убрал всё на место. Потом подошёл к окну, на подоконнике стояла фотография: Марат, маленький, с бабушкой. Она держала его за плечи, а он за ту же руку, что теперь уже лежала в земле. Марат вернулся, когда за окном уже давно стемнело. Было около трёх ночи и Никита всё ещё не спал. Дверь щёлкнула. Марат вошёл, скинул толстовку, оставшись в одной футболке, поставил на стол пакет из магазина. От него пахло улицей, бензином и духами. — Ты всегда так поздно возвращаешься? — спросил Никита. Марат не ответил. Он достал пакетированный сок, связку бананов и банку творога. Руки у него были красные, в трещинах, футболка на воротнике в пятнах машинного масла. — Ты всегда так поздно возвращаешься? — повторил Никита, чуть громче, с нажимом. Марат взглянул на него уставшим взглядом, молча сорвал один банан из связки и сунул Никите в руки. — На, ешь, — сказал тихо. И, не дожидаясь ответа, пошёл в ванную. Скрипнула дверь. Сразу послышался шум воды. Никита остался стоять посреди комнаты, сжимая банан в ладони. Шум воды всё продолжался, и Никита сел за стол, разглядывая покупки. Когда вода стихла, Марат вышел, вытирая волосы полотенцем и бросил короткое: — Спать иди, уже поздно. Никита хотел что-то сказать, но язык не послушался. Он просто кивнул, сел обратно на диван и лёг, а Марат прошёл в свою комнату, и дверь за ним мягко закрылась. Сквозь сон Никита слышал, как где-то рядом открывается тетрадь, шелестят страницы, и в тишине снова появляется тот самый скрип ручки. Никита проснулся от запаха жареного масла и яиц. На кухне шипела сковорода, а Марат стоял у плиты, босиком, в домашней футболке и деревянной лопаткой аккуратно переворачивал яичницу. — Подъём, — сказал он, не оборачиваясь. — Через двадцать минут выходим. Никита, сонный и помятый, поднялся с дивана, потянулся и посмотрел в сторону кухни. Стол был уже накрыт, две тарелки, два стакана с чаем и хлеб, аккуратно нарезанный на блюдце. — Ты и готовить умеешь? — пробормотал Никита, садясь за стол и не веря глазам. — Нет, я от солнца питаюсь, — усмехнулся Марат, подвигая ему тарелку. — Ешь. Никита уткнулся в еду. Горячая яичница пахла вкусно, по-домашнему, почти как у мамы, и он вдруг поймал себя на мысли, что не ел такого уже давно. Марат кушал молча. Когда Никита доел, тот поднялся, прошёл в комнату и вернулся с пакетом. — Вот, — сказал он, ставя его перед Никитой. — Прими душ и одевайся. В пакете лежали новые вещи: тёплый свитер и черные джинсы. Никита провёл по ткани ладонью. Всё было новое, пахло магазином. — Откуда? — спросил он. — Купил, — коротко ответил Марат. — Ты своими весь пол мне в подъезде протер. Никита хотел возразить, но Марат посмотрел на него так, что спорить расхотелось. Он послушно переоделся. Свитер оказался чуть велик, но был мягким и тёплым, в нем сразу стало уютно. Марат взял ключи, проверил что-то в телефоне и сказал: — Я подвезу тебя. До школы по дороге. Они вышли вместе. Марат шёл впереди, Никита, идя чуть позади, думал, что ему вдруг стало стыдно. За то, что он не благодарил. За то, что когда-то желал этому человеку смерти. — Спасибо, — тихо сказал он, когда они уже садились в машину. Марат посмотрел на него, чуть удивлённо, но без улыбки. Просто кивнул в ответ. — Завтракать не забывай, — сказал он. — Без этого мозги не работают. И завёл мотор. Машина тронулась плавно, будто слушалась Марата лучше, чем когда-то слушала его родного хозяина. Салон был чуть холодный, и изо рта всё ещё шёл пар. Внутри пахло бензином, дорогим освежителем и чем-то знакомым, каким-то уличным запахом, который всегда был с Маратом. Они ехали молча, мотор гудел ровно, по стеклу скользили капли, медленно стекали и исчезали. Никита сидел рядом, щурясь от света фар встречных машин. — Откуда ты вообще умеешь водить? — спросил он, не выдержав тишины. Марат пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. — А отец знает, что ты его тачку берёшь? — с ухмылкой спросил Никита, пытаясь сделать голос насмешливым, но в нём всё равно слышалось что-то детское и неуверенное. Марат на секунду оторвал руку от руля, постучал пальцами по панели и только потом ответил: — Это не его машина. — А чья тогда? — Моя теперь, — коротко сказал он. — Осталась после него. Никита замолчал. Марат переключил передачу, машина мягко ускорилась. — Ты давно водишь? — снова спросил Никита, скорее чтобы не молчать. — Давно, — ответил Марат. В его голосе не было боли, но Никите всё равно стало тяжело. — Хочешь научу? — вдруг спросил Марат. Никита удивлённо посмотрел на него. — Меня мама убьёт, если узнает. Марат чуть улыбнулся. — Если узнает. Машина свернула к школе, в салоне стало теплее. — Спасибо, что довёз, — тихо сказал он, когда Марат притормозил у ворот. — Не за что, — сухо бросил тот, глядя вперёд. Потом добавил, уже мягче: — Иди. Не опаздывай. Никита вышел. Закрыл дверь. Машина ещё секунду стояла на месте, потом плавно тронулась и растворилась в утреннем тумане.