Часть 12

У Беки дома стоял шум, музыка, смех, запах дешёвой пиццы и пива. Никита прошёл в прихожую, снял куртку и на ходу крикнул: — Где ты, долбаёб? Из комнаты донёсся знакомый хохот, и Бека вынырнул из-за стола с бокалом, с неизменной ухмылкой, уже немного пьяный. — Вот, живой! — выкрикнул он, хлопнув Никиту по плечу. — За здоровье! В комнате было полно народу. Девчонки сидели на подоконнике, парни у колонок, кто-то играл в «бутылочку», кто-то снимал всё на телефон. Никита осмотрелся, улыбнулся краем губ. Всё привычно, такая же вечеринка, как сотня других. Но потом взгляд зацепился за угол комнаты, где стояло инвалидное кресло. Там сидела девочка. Неяркая, но заметная. Светлая кофта, аккуратные руки, чуть наклонённая голова. Волосы собраны в косу. Она не участвовала в общем шуме, просто смотрела, как ребята смеются, и иногда улыбалась. Бека заметил, куда Никита смотрит. — Это Маша, — сказал он, приглушив музыку. — Чья-то подружка. Никита подошёл, неловко присел рядом. — Привет, — сказал. — Я Никита. — Знаю, — ответила она спокойно. Он замер, не ожидая, что она вообще знает, кто он. — Откуда ты… — Бека много рассказывает, — усмехнулась она. Она говорила просто, без жалости к себе и без той вежливой дистанции, которой Никита всегда боялся от людей в её положении. Постепенно они разговорились, сначала про школу, потом про музыку. Маша слушала всё, чуть наклонив голову, и иногда шутила. Музыка гремела, кто-то пел, кто-то уже спал, но Никита всё сидел рядом, чувствуя странное спокойствие. Маша рассказала, что после аварии долго не могла привыкнуть к инвалидному креслу. Никита кивнул, не зная, что сказать. В голову пришла омерзительная идея... А что если? Он наклонился к ней, одной рукой приподнял за подбородок и поцеловал в губы, держа крепко, чтобы Маша не смогла отодвинуть голову. Он целовал неумело, зубы ударялись друг о друга, язык противно толкался в рот, пока та пыталась отстраниться от него. Никита прокусил ей губу и только тогда отпустил. — Что ты делаешь? — испуганно прошептала Маша, схватившись за подлокотники коляски. Но Никита не ответил. Он лишь сходил за стаканом водки и сунул ей в руку. — Пей или ударю, — приказал он. Маша растерялась. Она хотела позвать на помощь, но кого она позовёт? Девочка залпом опустошила стакан и зажмурилась. Никита встал сзади и покатил коляску в самую дальнюю комнату, куда никто не зашёл с самого вечера. Он закрыл за собой дверь и потянулся к ширинке. Маша заплакала. — Пожалуйста, я не хочу! — взмолилась она. — Не кричи, — он снял штаны вместе с трусами, — Это приятно. Затем он поднял Машу за локти и толкнул на кровать. Та пыталась сопротивляться, но Никита завязал ей руки футболкой. Стянул юбку и раздвинул ягодицы. Не стал разрабатывать, потому что даже не знал как, просто надавил своим маленьким членом на анус и начал проталкиваться внутрь. — Нет, мне очень больно, — стойки слёз катились по её щекам, — Выйди. Никита молчал. Он вталкивал пенис глубже, чувствуя как узкие стеночке заднего прохода трутся о его кожу. Через минуту он кончил, не успев полностью погрузить член в Машу. Та уже тихо всхлипывала, послушно ожидая, когда её отпустят. Никита поднялся, развязал ей руки и ударил по лицу. — Расскажешь кому-нибудь, убью, — злобно процедил он и натянул штаны. Маша закивала, зажав рот рукой, чтобы тот не услышал её всхлипы. Когда Никита привел себя в порядок он вышел из комнаты как ни в чем не бывало, оставив Машу лежать на кровати. Музыка всё ещё гремела, когда из коридора донёсся пронзительный визг. — Бека! Там кровь! Кто-то резко выключил музыку, посуда грохнула о пол. Никита и Бека одновременно обернулись. В дверях стояла девчонка с размазанной помадой, бледная как мел. Бека, пошатываясь, поднялся: — Что случилось? — Там… там Маша! — она ткнула пальцем в сторону спальни. — Там кровь, на кровати! Толпа двинулась туда, словно единый организм, толкаясь, переговариваясь, кто-то уже плакал, кто-то ржал нервно, будто не веря. Никита шагнул за всеми. В спальне пахло железом. На белой простыне, в лужице красного, лежала Маша. У нее рассечена бровь, рука дрожала, а рядом валялось инвалидное кресло. — Господи, она просто упала! — прокричал кто-то. — Упала, ага, и распорола очко? — ответил другой. Началась суматоха, кто-то требовал вызвать скорую, кто-то выключить свет, чтобы «не пялились». Бека орал на всех, пытаясь перекричать гул: — Тихо! Она просто перепила! Но никто не слушал. Маша прижалась к подушке, глаза огромные, испуганные. Никита стоял рядом, глядя на этот хаос, чувствуя, как в груди поднимается волна страха. Кто-то толкнул его в спину. Он оглянулся, парень с бутылкой в руке, пьяный, злой: — Что уставился, а? Широкий, да? Парень схватил его за плечо, вывернул руку, бутылка грохнулась о плитку и разлетелась на осколки. — Остынь, — процедил Никита сквозь зубы. Всё перешло в гул, в шум, в крики. Кто-то вскрикнул, кто-то плакал. Маша кричала, чтобы они прекратили, но никто не слышал. Бека пытался разнять, но кто-то из ребят врезал ему в челюсть. Никита вывернулся и убежал на кухню. Толпа потихоньку начала расходится, кто-то ушёл, кто-то спал прямо на полу, кто-то рыдал в спальне. Никита стоял у окна, глядя на двор. В голове звенело, всё перемешалось: шум, запах, страх, вина. Он достал телефон. Пальцы дрожали. Прокрутил контакты «Бека», «Катя», «мама»… и вдруг взгляд остановился на имени, которое он будто не замечал всё это время. Марат. Он нажал. Гудки тянулись бесконечно, будто кто-то специально мучил их обоих этой тишиной между звуками. Никто не ответил. Тогда он открыл сообщения. Набрал две строчки, стер, потом снова. В итоге отправил одно: «Помоги, пожалуйста, я у Беки.» Телефон остался в руке. Никита стоял на кухне, босиком, слушая, как с прихожей кто-то роняет кружку. Прошло, наверное, минут пятнадцать, может больше, когда в дверь постучали. Не звонили, стучали, тихо, но настойчиво, дважды, потом снова. Никита открыл. На пороге стоял Марат. Без шапки, с красными от холода щеками, в черной футболке. Волосы растрёпаны, взгляд спокойный, будто он всё знал заранее. — Что случилось? — спросил он негромко. Никита открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Марат шагнул внутрь, закрыл за собой дверь и, не дожидаясь приглашения, направился в зал, где валялись пустые бутылки и остывший хаос вечеринки. — Сядь, — сказал он, не оборачиваясь. Никита послушно сел на край дивана. Марат посмотрел на него долгим, усталым взглядом, в котором не было ни злости, ни удивления. Только какая-то тихая, почти невыносимая жалость. — Ну, — выдохнул он, — рассказывай. — Я был пьян, — стыдливо промямлил Никита и указал на дверь в спальню. Марат напрягся, это было видно по желвакам, которые заиграли на его лице. Он медленно подошёл к двери и заглянул в открытую щель. Взгляд сразу же упал на задницу Маши, которая лежала и дрожала в той же позе, в которой её оставили. Марат закрыл глаза и рефлекторно отвернулся. За дверью было слышно как она рыдала в подушку. Он осторожно постучал по дверному косяку. — Можно? — спросил Марат, не заглядывая внутрь, — Я не причиню тебе зла. — Убирайтесь все! — послышалось по ту сторону комнаты. — Обещаю, — ласково произнёс он и коснулся ручки, не осмеливаясь открыть дверь, — Не волнуйся, я не буду смотреть. Маша не ответила. Секунды две она молчала, потом снова заплакала. Тогда Марат прикрыв глаза рукой медленно вошёл, закрыв за собой дверь. Он подошёл к кровати и нащупав одеяло накрыл им дрожащее тело. Маша тут же обняла одеяло, испуганно взглянув на Марата. — Теперь можно? — спросил он. — Угу, — отозвалась девочка. Марат убрал руку и огляделся. Возле кровати валялось инвалидное кресло, юбка была порвана, на кровати кровавые пятна, которые успели впитаться в матрас. — Как тебя зовут? — Маша, — она стыдливо спрятала лицо руками, чтобы он не смотрел ей в глаза. Марат присел рядом с ней на корточки, чтобы их лица были на одном уровне. Маленький психологический трюк, который располагает к себе во время разговора, особенно если перед тобой ребёнок или кто-то, кто младше тебя. — Послушай меня, Маша. Мне очень жаль, что это произошло, но если не смыть кровь, она застынет коркой и тебе будет ещё больнее. Я отнесу тебя в ванную и помогу, хорошо? — Не трогай меня, — продолжала плакать Маша, но Марат аккуратно коснулся её плеча и повторил: — Это нужно сделать. Потом я отнесу тебя домой. Она тут же посмотрела на него. Коротко кивнула и тяжело перевернулась на спину. Марат очень бережно укутал её плотнее в пушистое одеяло и просунул одну руку под колени, второй придерживая за плечи поднял и вынес из комнаты. Он делал это так легко, будто та совсем ничего не весила. Заперев за ними дверь он аккуратно усадил её в ванную. Включил напор теплой воды и направил на спину, чтобы она стекала вниз и смывала кровь и остатки спермы. Сам же отвернулся к стенке, чтобы не смущать трясущуюся девочку. — Не больно? — тихо спросил он. Маша буркнула что-то невнятное себе под нос. — Кто это сделал? — Никита. Кажется, так его звали. Марат вдруг опешил. Он хотел разозлиться и наброситься на него прямо сейчас, но сдержал гнев. Он обязательно приподаст ему урок, как только Маша будет дома и в безопасности. — Всё будет хорошо, — прошептал он, больше успокаивая себя, нежели её, — Сейчас поедем домой. Где ты живёшь? — На Чиланзаре, дом 9. Марат выключил воду и укутал Машу обратно в теплое одеяло по пояс. Отнес её в спальню и усадил в инвалидное кресло. В коридоре послышался шум и крики, в потом в комнату внезапно влетело двое парней. Кто-то из них заорал: — Что тут произошло? За их спинами было видно бледного Беку и дрожащего от страха Никиту. — Это ты её изнасиловал? — спросил кто-то из толпы. Марат опешил во второй раз. Глаза сами полезли на лоб в немом шоке, от которого он потерял дар речи. Другой парень стоящий рядом сказал: — Вот тварь, а. Чё, здоровые не дают, решил инвалида выебать? — Уйди с дороги, — сказал Марат, начиная закипать от злости. — Не уйду, гнида. Ты девочку изнасиловал. — Я сказал отошёл, — повторил Марат уже повышая тон. — А то что? Сейчас ментам позвоним и заберут тебя, — вмешался кто-то с толпы. — Позвони и я переломаю тебе все кости, — пригрозил Марат и парень отошёл в сторону. Коляска выкатилась в коридор, потом он медленно спустил её по ступенькам, придерживая Машу за плечи. Когда они оказались на улице, Марат молча повез её домой, стараясь не гнать, чтобы коляска не тряслась от неровной дороги. Когда он дошел до её дома, позвонил в домофон и дождавшись ответа её мамы, быстро ушёл прочь. Марат вернулся к своему дому, усталый, злой, с обожжёнными сигаретой пальцами. Он поднялся по ступенькам и замер. У его двери стояли двое мужчин. Один крепкий, широкоплечий, в чёрной куртке, с лицом, перекошенным от злости. Второй моложе, ссутулившийся, курил, не глядя. А между ними Никита. Стоял, не поднимая головы. Марат сделал шаг и тут старший, тот, с квадратными плечами, спросил: — Это он? Никита медленно кивнул. Едва заметно. Но достаточно. Мужчина подошёл к Марату, схватил его за ворот футболки, резко дёрнул на себя. Ткань хрустнула, воротник впился в шею. — Ты, значит, решил, — прошипел он, — по вечеринкам ходить, да? К моей дочери руки свои грязные тянуть? Марат вырвался, оттолкнулся, тяжело дыша: — Не трогал я твою дочь. — Не трогал?! — мужчина почти заорал, шагнул ближе. — Мать отвезла её в больницу, ясно тебе? После твоего балагана! Марат замер, взгляд стал пустой. — Я вообще туда пришёл, когда всё уже закончилось. — Хватит, — вмешался второй, тихо, — хватит, Володя. Зачем пиздюку врать? Но Володя не слушал. Он снова шагнул к Марату, вцепился пальцами в челюсть, заставив посмотреть на себя. — Ты прикасался к ней? Марат молчал. Только дыхание сбивалось. Потом тихо, почти шёпотом: — Пусти. — Что?! — Мужчина рванул сильнее. — Пусти, — повторил Марат, уже громче. — Я не виноват. Никита бросил короткий взгляд на Марата. Тот стоял, опустив руки, как будто уже не сопротивлялся. Лицо было бледным, губы дрожали не от холода, а от чего-то другого, гораздо глубже. Отец девочки выдохнул, отпустил челюсть. Отвернулся. — Ясно. Все вы одинаковые. — Марат сделал шаг назад, но не успел, мужчина, вспыхнув, метнул руку вперёд. Удар пришёлся прямо в живот, тяжело, с таким звуком, будто в стену бросили мешок с мокрым песком. Воздух вылетел из лёгких. Марат согнулся пополам, схватился за его куртку, пытаясь вдохнуть, но грудь будто сдавило ремнём. Глаза заслезились от боли и унижения. — Слушай сюда, щенок, — прошипел мужчина, наклонившись к нему, — если я ещё хоть раз увижу тебя рядом с моей дочерью прибью, понял? Закопаю на месте. Он держал его за ворот, пока говорил. Глаза у него были бешеные, дыхание горячее и пахло табаком. Марат едва стоял, колени подламывались. Он не ответил. Ни слова. Только посмотрел мимо, куда-то за плечо. — Молчишь, да? — усмехнулся тот зло. — Ну и молчи. Тебе же лучше. Он оттолкнул его, как мусор с дороги. Марат упал на холодный бетон. Никита стоял чуть поодаль и даже не двинулся. Только смотрел, как Марат поднимается, опираясь на ладони, и стряхивает пыль с колен. — Пошли, — бросил мужчина Никите. Они ушли. А Марат остался. Стоял, согнувшись, опершись рукой о перила, дыша коротко и хрипло. Он достал из кармана телефон и зажигалку, хотел закурить, но пальцы дрожали так сильно, что пламя каждый раз гасло. Весна пришла внезапно, как всегда. Снег исчез за несколько дней, оставив под собой серую землю и мокрый асфальт. С крыш капало, за окнами птицы верещали с каким-то безумным восторгом, а Никита жил так, будто ничего не произошло. Он ходил в школу, сидел на последней парте, рисовал в тетрадке какие-то бессмысленные каракули. На переменах шёл за гаражи, там уже ждали Бека и его компания. Пиво, дешёвые сигареты, обрывки разговоров про футбол и девчонок. Все смеялись, шутили и Никита тоже. Он умел смеяться ровно в такт остальным. Иногда вечером, когда солнце уже садилось, он проходил мимо того самого дома, где всё случилось. Он пытался не думать о Марате. Не вспоминать тот вечер, не вспоминать, как стоял и молчал, как ничего не сделал. Жизнь потекла привычно. К весне Никите исполнилось пятнадцать. Он вытянулся, голос стал хриплым, в зеркале он казался уже подростком. Как обычно, возвращаясь домой с очередной гулянки Никита ввалился в подъезд, как вдруг кто-то сказал: — Стоять. Никита вдруг замер посреди подъезда, держа руку на перилах. Лампочка под потолком мигнула, и на секунду стало темно, так что он видел только контур: черный силуэт в капюшоне, запах перегара и табака. Он сделал шаг, но его остановили. — Я же сказал, — повторил парень, тише, но жёстче, — Стоять. Никита сделал шаг назад. Сердце рухнуло куда-то в пятки. Мозг сразу выдал десяток версий: гопник, нарик, сосед, сумасшедший. Он сжал кулак в кармане куртки, хотя знал, что если тот захочет, не успеет даже ударить. Парень поднял голову. Под капюшоном знакомое лицо. Сначала Никита не поверил. Только потом, когда глаза привыкли к полумраку, понял. Марат. Тот молча стоял, ссутулившись, щека в ссадинах, губа рассечена. От него пахло сигаретами, сыростью и кровью. — Ты чего… — выдохнул Никита, но осёкся. Марат шагнул ближе, и его голос прозвучал хрипло, будто простуженный: — Зачем ты тогда соврал? Никита не ответил. Он не мог. Слова застряли где-то в горле, как будто каждая буква была слишком тяжёлой, чтобы произнести её вслух. — Это ведь ты сделал, — продолжил Марат. — Ты её изнасиловал. Он замолчал. Никита хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить, соврать, всё сразу, но Марат уже занёс кулак и ударил его в челюсть. Никита упал, но поднялся обратно, медленно, шаг за шагом. Он понял, что тот вернулся не просто поговорить. — Врать плохо, — прошептал Марат, подходя ближе. Никита отступил на ступень вниз, спиной к стене. — Я… я не хотел… — начал он, но договорить не успел. Марат снова ударил. Не со всей силы, а так, будто хотел не убить, а заставить почувствовать. Кулак врезался в скулу, и Никита опять рухнул на колени, схватившись за лицо. Кровь тёплой струйкой побежала из носа. — Ты из-за этого соврал? — Марат говорил тихо. — Чтобы самому остаться чистым? Чтобы тебя пожалели? Никита поднял взгляд, глаза блестели. — Я… я испугался, Марат! Я не знал, что делать! Второй удар. На этот раз в грудь. Воздух вырвался из лёгких, и Никита закашлялся. Он шагнул ближе, схватил Никиту за воротник. Он не сопротивлялся. Только шепнул: — Прости. Марат замер. Потом резко отпустил его и отступил. — Это всё? — спросил тихо. — Только прости? — Что ещё ты хочешь от меня услышать? Марат ненавидел этот вопрос. Он хотел ударить его ещё раз, но понял, что от этого в голове у Никиты не заработают шестерёнки, скорее наоборот, сдохнут последние. Он спустился вниз, не оборачиваясь. Никита остался сидеть на лестнице, где тусклая лампа мигала над головой, и только капли крови на плитке блестели в жёлтом свете. Впервые за долгое время он почувствовал, что его трясёт.