Глава 28. Эффект бабочки

Вот уже второй месяц, как я застрял в этом безумном американском калейдоскопе, где все крутится и мелькает с такой скоростью, что голова идет кругом. Признаюсь, неожиданно для самого себя, мне начало нравиться. Даже очень. Всё тут было другим — от гигантских желтых школьных автобусов, выглядевших как ожившие мультперсонажи, до непривычно сладкого арахисового масла и просторных улиц, пахнущих свежескошенной травой даже в городе. Это было не так, как дома. И люди другие — более открытые, улыбчивые, но с какой-то невидимой дистанцией, которую я пока не мог преодолеть. Но чертовски тоскливо без своих. Оказалось, я привязан к семье куда сильнее, чем сам думал. Эта тоска была не острой, а тлеющей, фоновой, как шум от старого холодильника в пустой квартире. Да, я и раньше уезжал — в лагеря, на месяц, даже на два. Но там я был в гостях, туристом, временщиком. А тут — я жил. По-настоящему. Дышал этим воздухом, ходил в местную школу, впитывал чужую жизнь всеми порами. Тётя Эмма, добрая и неутомимая, из кожи вон лезла, чтобы я чувствовал себя как дома. Ее трехэтажный особняк с безупречным газоном и верандой, увитой плющом, был полон уюта. По утрам дом наполнялся сладковатым, согревающим душу запахом корицы от ее знаменитых блинчиков. Но дом — он и есть дом. Как ни старайся, его не заменить ни безупречным порядком, ни пахнущими корицей блинчиками. Его не заменить тем особым хаосом, который царил на нашей кухне по утрам, и голосом отца, читавшего газету за завтраком. И всё же кое-что — вернее, кое-кто — делало эту тоску терпимой, разбавляя ее сладким и тревожным привкусом чего-то нового. Аня. Я ловлю себя на том, что меня к ней тянет с силой, которую я не сразу осознал. Всё сильнее. С ней — легко. Она была другой, не такой, как все, и я рядом с ней становился другим. Более… настоящим. С ней не нужно было носить маску. Мне не нужно было корчить из себя крутого мачо, пряча неуверенность за напускной бравадой, или вечного ботана, зарывшегося в книги от смущения. Чтобы её удивить или произвести впечатление, достаточно было просто быть собой. И самое потрясающее — похоже, я ей нравился именно таким — помятым после бессонной ночи, саркастичным, с целым зоопарком тараканов в голове и шрамами, не только тем, заметным шрамом на плече. И самое дурацкое — эта мысль меня не пугала, а, кажется, даже согревала изнутри, будто первое зимнее солнце. Симпатия — дело хорошее. Но должна же быть взаимность. И в тот самый момент, когда я поймал на себе её взгляд — не оценивающий, не испуганный, а тёплый, глубокий и какой-то… узнающий, будто она видела насквозь все мои стены и внутренние баррикады, — я понял: пора действовать. Не тянуть резину, как это было со Светой, до последнего, пока всё не развалится в руках от невысказанности и обид. Тут всё было по-другому. И ситуация, и я сам. Готовился к этому около месяца, как к самой важной операции в жизни. Выследил её расписание, нашёл уединённое местечко за школой для репетиций, подобрал музыку. Да-да, я, циник и скептик, подкатываю с песней, как последний романтик с обложки дешевого романа. Узнал, что она фанатеет от «Наследников». Вот оттуда я и стащил идею. Песня «Did I Mention» — про парня, который на футбольном матче признаётся девушке в чувствах. Ситуация почти один в один, только у них там ракетбол, а у нас — американский футбол, эта дурацкая, неистовая, но невероятно азартная возня с мячом-дыней под оглушительные крики трибун. И вот настал день Х. Мы сыграли — и, к собственному удивлению, даже выиграли. Адреналин бил в голову, как крепкое шампанское, пьяня и кружа, смешиваясь с диким, до тошноты, мандражом. Сердце колотилось громче, чем десятки тысяч ног, выбивающих дробь на металлических трибунах. Когда всё закончилось, и толпа взрела от восторга, я, не дав себе ни секунды на сомнения, схватил гитару и вышёл на середину поля, вытоптанную и испещренную следами шипов. Ослепляющий, почти физический свет прожекторов резал глаза, превращая стадион в гигантское световое пятно. Гул толпы, сначала удивленный, потом заинтересованный, стихал по мере того, как я подносил ко рту микрофон. Рука была чуть влажной. Я искал её глаза в первых рядах, в этом море размытых лиц. Нашёл. Уловил её взгляд, полный недоумения и ожидания. И запел. Я пел про то, что с ней мир, прежде серый и чужой, стал ярче. Про то, что не могу дождаться утра, чтобы снова увидеть её улыбку. Голос сначала подводил, срывался на фальцет, предательски дребезжал, но потом, глядя только на нее, я поймал волну, и пошло, полилось само собой. Я вложил в эти простые, чьи-то слова всё — всю свою неуверенность, дрожь в коленях, безумную надежду, эту дурацкую, щемящую нежность, которую так боялся признать даже самому себе. В эти три минуты я пел только для неё, и весь остальной мир перестал существовать. И когда последний, звенящий аккорд прозвучал и медленно растворился в оглушительной, давящей тишине, а она, не скрывая слёз, блестящих на щеках в свете прожекторов, выбежала на поле и, не раздумывая, бросилась мне в объятия, я всё понял. Без единого слова. Ее объятия были крепкими, настоящими, пахнущими ветром и ее духами. Мои чувства оказались взаимны. А через две недели моё дурацкое, пафосное, но такое искреннее признание в любви завирусилось в интернете. Оказалось, какой-то болельщик снял всю эту показуху на свой смартфон и выложил в сеть, где оно начало жить своей собственной жизнью. Первой, конечно, позвонила Ксюха — в радошной истерике, между восторженными визгами кричала, что я «сделал это как в самом лучшем кино!». Потом родители — мама сквозь слёзы умиления, папа с редким одобрением в голосе, которого я не слышал годами: — Наконец-то, сынок, по-взрослому, без дураков. Посыпались сообщения от бывших одноклассников, разбросанных по всему свету. Это видео, будто цифровая зараза, стремительно расползлось по всему миру, напоминая о моем существовании людям, с которыми я не общался годами. И среди этого плотного, оглушительного потока поздравительного спама, мемов и гифок, пришло одно-единственное сообщение. Короткое, выверенное, отточенное, как удар скальпелем, знакомым до боли. От Светы. «Очень рада, что у тебя всё хорошо». Я прочёл эти три холодные, вежливые строчки, почувствовав знакомое, уже притупившееся покалывание где-то в районе сердца. Не боль, нет. Скорее, лёгкую, почти философскую грусть. Точку в давно законченной истории. Как будто перелистываешь последнюю, пожелтевшую страницу старой, когда-то очень важной книги, которую уже никогда не перечитаешь. «Спасибо», — так же коротко и обезличенно ответил я и убрал телефон в карман, выключая его. Передо мной, щурясь от солнца, стояла Аня, смеющаяся, живая, настоящая, с капелькой мороженого на губе. И вся она была — новая глава, только что начатая, с чистыми, нетронутыми страницами. Посмотрим, что в ней напишется.