Часть 49. Новая сцена

Возвращение в дом тёти Эммы напоминало вход в музей. Всё было на своих местах: пахло коричным печеньем, в камине трещали поленья, а с портрета в прихожей сурово взирал предок дяди Джона. Но после месяца вольного плавания в мире Ани, её красок и смеха, эти стены давили своим безупречным порядком. Я снова стал «племянником», «гостем», а не хозяином своей жизни. Тётя Эмма, встретив меня на пороге, всё поняла без слов и, тяжело вздохнув, помогла донести сумку. Дядя Джон что-то пробурчал из-за газеты про «взрослые решения», но во взгляде его читалась скорее усталая усмешка понимания. Видимо, и у него в молодости случались внезапные возвращения. Спасением оказалась Тамара. Она ворвалась в комнату, едва я распаковал гитару, и плюхнулась на кровать. — Ну что, мелкий, погулял? — безжалостно начала она. — Родители Ани вернулись как диверсанты. Представляю их лица, когда застали дома бродягу с гитарой и нездешним видом. Я сгорбился на стуле, постукивая медиатором по коленке. — Примерно как у отца Ани при нашей первой встрече. Только тогда я был хотя бы в куртке. Томка фыркнула, но в её смехе не было злорадства. — Эх, Макс... Надо же было так проколоться. Целый месяц у вас впереди был! Но знаешь что? — она понизила голос. — Все великие романы должны иметь хоть немного драмы. Иначе скучно. Ну так как, доволен? Я почувствовал, как наливаются жаром уши. Говорить об этом... с кем-то. Это было странно, почти кощунственно. Но Томка смотрела на меня не с праздным любопытством, а с понимающим интересом. — Не... не так, как в кино, — начал я, глядя в окно. — Никаких салютов. Было... неловко. Страшно. Я боялся сделать что-то не так... Даже презерватив чуть не уронил, руки тряслись. Я рискнул взглянуть на неё. Она слушала, поджав губы, но в уголках рта танцевали весёлые чертики. — Стандартный набор первокурсника, — заключила она, когда я замолчал. — Главное — не оркестр, а то, что было после. Ну? — После... — я выдохнул, и напряжение стало отступать. — После было тихо. Мы лежали, и было странно, но... правильно. Как будто перешёл на другую сторону реки. И смотришь назад, а там всё то же, но ты уже не тот. — Вот видишь, — Томка одобрительно хлопнула меня по колену. — А техника — дело наживное. Главное — чтобы с тем человеком было правильно. А с Аней, я смотрю, у вас тот самый случай. Она тебя успокаивает, а ты её встряхиваешь. Хороший баланс. Её простые слова сняли последние камешки с души. Она не читала нотаций, не злорадствовала. Просто дала понять — всё в порядке. — Спасибо, Том, — смущённо пробормотал я. — Я не знал, кому можно об этом сказать... — Да ладно, братан, — она встала и потянулась. — На то я и твоя сводная сестра. Чтобы выслушивать твои признания и не давать свихнуться. Кстати, раз уж вернулся — готовься к новой порции славы. Я насторожился: — В каком смысле? — В самом прямом. Школа ставит «Наследников». Вольную интерпретацию, конечно. И кто-то пустил слух о твоих вокальных данных после того признания на стадионе. Тебя ищут, Брагин. Хотят, чтобы ты пел. Я простонал и уткнулся лицом в стопку футболок. — Да вы что? Я же не пел нигде, кроме как... — Кроме как под гитару у Ани? Все уже знают. У нас тут с кибербезопасностью плоховато. Короче, тебя затащили на репетицию, послушали, и... всё. Ты в главном составе. — А Аня? — спросил я, чувствуя, как в груди замирает что-то тревожное и приятное одновременно. Томка усмехнулась: — Наша Аня утверждена на главную женскую роль. По иронии судьбы, ваши персонажи — влюблённая парочка. Так что готовься к репетициям, поцелуям на сцене и прочей мишуре. Спектакль. Сцена. Пение при всех. Мысль об этом вызывала привычный холодок страха. Но, к удивлению, я не чувствовал прежнего ужаса. Может, потому что позади был настоящий семейный кризис, а не выдуманные драмы. А может, потому что на сцене со мной должна была быть она. И я понял, что... не против. Не против ещё раз выставить себя дураком, спеть, сыграть. Если это будет с ней. Это казалось новой главой — не такой пугающей, как та, что так внезапно закончилась в доме Ани, но обещающей быть не менее интересной. — Ладно, — вздохнул я, поднимаясь. — Раз заставляют, придётся идти. Только если начнут заставлять носить корону — взбунтуюсь. — Обещаю, корону оставлю для себя, — пообещала Томка и вышла. Страх, радость, неловкость, предвкушение — всё смешалось внутри. Но сквозь эту круговерть пробивалось одно ясное чувство: жизнь продолжалась. И каждая её глава, даже самая нелепая, была частью моего пути. И идти по нему становилось всё менее страшно.