Глава 56. Первое сентября. День сурка 2.0

Вот и наступило первое сентября. День, который всегда был для меня днём сурка, на этот раз отдавался в душе странным эхом — смесью привычного раздражения и щемящей ностальгии. Я собирался в школу. В свою старую, родную, до боли знакомую школу. После всех американских приключений, ярких красок и головокружительных высот здешние серые стены казались мне то ли декорациями из прошлой жизни, то ли съёмочной площадкой для нового, незнакомого сериала. Немного нервничал, хотя вроде бы не должен. Умылся, оделся — надел свои самые незаметные тёмные джинсы и чёрную футболку, без всякого пиджака. Причёсался — ну, как причёсываются мои вечно торчащие в разные стороны волосы. Готов. Пошёл. Первые два часа прошли с сюрреалистическим чувством дежавю. Та же линейка, те же речи директора о «гордости школы» и «светлых умах», тот же запах осени, духов и новой краски. Я стоял, засунув руки в карманы, и ловил на себе взгляды. Одни — с любопытством, другие — с немым вопросом: «Ну что, американец, вернулся к нам?» Я старался не встречаться ни с кем глазами, чувствуя себя актёром, который забыл текст своей роли. После официальной части у нас было три урока. Вернее, их подобие. Из сорока пяти минут минут пятнадцать мы потратили на тему, а в остальное время — болтали, рассказывали, как прошло лето. И, конечно же, меня завалили вопросами. «Ну как там, в Штатах? Правда, что у них в туалетах золотые унитазы?» «Аня — это та самая, которой ты песню спел на стадионе? Видео видели все!» «Почему вернулся? Не понравилось?» Я отшучивался, рассказывал забавные байки про Томку и дядю Джона, опуская главное. Про тюрьму, про продюсера, про ту ночь с Реджиной и горькое прощание с Аней. Чтобы не объяснять всё, просто сказал, что соскучился по семье. И это была правда. Горьковатая, неполная, но правда. И так прошли все уроки. Потом был классный час. Как же я, оказывается, скучал по нашему классному руководителю, Сергею Петровичу. Он — мировой мужик. Когда я вошёл в кабинет, он посмотрел на меня не с осуждением или жалостью, а с той самой, отцовской, понимающей ухмылкой. «Брагин, живой! — произнёс он, и в его глазах заплясали знакомые чёртики. — Уже и не надеялся, что ты, свалив в настоящую Америку, вспомнишь про нашу, деревянную». «Куда я денусь, Сергей Петрович? — я неуверенно улыбнулся. — Тут корни». «Корни — это хорошо, — кивнул он. — Главное — не путай их с кандалами». Мы всем классом обсуждали, что произошло за эти три месяца. Меня, конечно, расспрашивали побольше. Я отбивался как мог, чувствуя себя немного не в своей тарелке. После вольного плавания в пространстве Ани, её красок и смеха, эти стены, эти лица — всё давило своим стерильным, незыблемым порядком. Я снова стал «Брагиным», «тем самым», а не тем, кто пел под гитару на футбольном поле и почти что был хозяином своей жизни. После классного часа мы всем классом поехали на ВДНХ. Осенний воздух был прохладным и прозрачным. Разбитые фонтанчики, позолоченные статуи, пахнущие попкорном и жареной сахарной ватой павильоны — всё это было моим, родным, таким знакомым до слёз. И в то же время — чужим. Я увидел её у павильона «Космос». Света. Она стояла, прислонившись к ограде, и смотрела куда-то вдаль, на ржавеющую ракету. Высокая, хрупкая, в простой куртке и джинсах. Без того налёта гламура и недоступности, что был у Реджины. И от этого — ещё более родная и ещё более далёкая. Подошёл, чувствуя, как в горле снова встаёт тот самый, дурацкий ком. — Ну, как ты? — спросил я, останавливаясь рядом. Она вздрогнула и обернулась. В её глазах мелькнуло что-то сложное — удивление, растерянность, а может, и радость. Но лишь на секунду. — Я нормально. А ты? — её голос был тихим. — Тоже ничего. Живой. — Я пожал плечами. — Что у тебя там с твоим? — спросил я, стараясь, чтобы прозвучало максимально нейтрально. Она отвела взгляд, нервно теребя прядь волос. — Мы... решили взять паузу. — Она посмотрела на меня, и в её глазах читалась усталость. — Наверное, это к лучшему. — Ну, наверное, это хорошо, — сказал я, и наши взгляды встретились. Я смотрел в её глаза, которые год назад сводили меня с ума. И которые, как выяснилось, до сих пор цепляли что-то внутри. Но уже не с той всепоглощающей силой. Скорее, как отголосок далёкой, горькой мелодии. — Купить тебе вкусняшку? — быстро перевёл я тему, чтобы не уйти в эти опасные раздумья. — Вон, хот-доги воняют на всю площадь. — Да, только я сама оплачу, — она потянулась к сумочке. — Нет, у меня есть деньги, и я угощаю, — я взял её за руку, чтобы остановить. Её пальцы были холодными. Я оплатил два хот-дога и две банки колы. — Спасибо, — она смущённо потупилась. — Но я могла и сама. — На здоровье, — я улыбнулся, и в этот раз улыбка получилась почти естественной. Она улыбнулась в ответ. Той самой, своей, светлой улыбкой, от которой когда-то у меня сносило крышу. И сейчас что-то внутри ёкнуло — знакомое, сладкое и опасное. Мы стояли друг напротив друга с дурацкими хот-догами в руках, а в голове у меня пронеслись все наши общие картины: яблоко в столовой, ночь в моей комнате, слёзы у участка, прощальный поцелуй в аэропорту... «Неужели история повторяется?» — пронеслось в голове. Но тут же, словно холодный душ, пришло осознание всего, что было после. Аня. Её доверчивые глаза. Предательство в пыльном кабинете химии. Горечь и пустота после разрыва. Я уже не тот шестнадцатилетний Макс, который был готов сгореть от одного её взгляда. Я стал старше. Поумнел. Или просто устал. — Пойдём, прогуляемся, — сказал я, откусывая хот-дог. — А то народ тут толпится. Мы пошли по аллее, и осенний ветер трепал её волосы. Мы болтали ни о чём — о новых учителях, о предстоящих экзаменах, о дурацкой погоде. И в этом разговоре не было ни прежнего напряжения, ни той сладкой муки. Было... спокойно. Как будто мы перелистнули тяжёлую, испещрённую драмами главу и теперь просто читали друг другу сноски. Я смотрел на неё и понимал: да, что-то внутри ещё отзывается. Но это уже не безумие. Это — память. Горькая и ценная. А впереди... впереди была новая глава. Учёба в Москве, Склиф, семья. И пусть я ещё не знал, что в ней будет, я твёрдо понимал одно — я не позволю старой истории диктовать мне правила. Я пережил слишком много, чтобы наступать на те же грабли. Мы дошли до фонтана «Дружба народов» и остановились. — Ладно, мне пора, — сказала Света, доедая свой хот-дог. — Мама ждёт. — Ага. Пока, Света. — Пока, Макс. Она развернулась и пошла, легко смешавшись с толпой. Я смотрел ей вслед, и на душе было и пусто, и спокойно. Одна история окончательно закрылась. Но впереди, я знал, меня ждали другие. Возможно, не такие яркие, как в Америке, и не такие горькие, как первая любовь. Но — настоящие. И я был готов их прожить. Уже не мальчиком, а человеком, который научился держать удар и ценить тишину после бури.