Глава 73. Обратный отсчёт

— Господи! Макс! Ты цел? — голос мамы прорвал тишину, как сирена, полная такого животного ужаса, что у меня на секунду перехватило дыхание. Она вцепилась в меня с силой, которой я в ней никогда раньше не замечал — будто хотела вплавить мое тело в свое, защитить от всего мира собственным измученным сердцем. Её плечи, пальцы, даже челюсть бились в мелкой, неконтролируемой дрожи. Я чувствовал, как эта дрожь передается и мне, сотрясая позвоночник. Пахло от неё резким запахом страха — горьким, солоноватым, перебивающим даже запах пороховой гари, стоявший в воздухе плотной, едкой пеленой. — Цел, цел, царапина, — я отстранил её, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, почти грубо, потому что, если бы я позволил себе хоть на секунду расслабиться, мои собственные ноги подкосились бы. Рукава куртки касаться не хотелось — там, под тканью, горело так, будто к коже приложили раскалённую кочергу. Каждый нерв в правой руке пульсировал, посылая в мозг сигналы острой, но пока ещё тупой боли. — Всё хорошо, слышишь? Всё будет хорошо. Я говорил это ей, себе, Свете, которая стояла в трёх метрах от нас, прижавшись лопатками к холодной стене. Её лицо было белее гипсокартона, которым были обшиты стены холла. Глаза — огромные, почти чёрные от расширенных зрачков — смотрели куда-то сквозь меня, в какую-то невидимую точку ужаса. Губы дрожали, и она мелко-мелко трясла головой, будто пытаясь отрицать происходящее. Теперь их было двое. Две самые главные женщины в моей жизни. И обе — в смертельной опасности, на открытом пространстве, которое простреливалось отсюда до самого выхода. — Надо за стойку, — сквозь зубы процедил я, обращаясь к маме. Голос прозвучал чужим, сиплым. Я взял её за руку — её пальцы были ледяными, несмотря на духоту, которая стояла в здании. — Быстро. — Как? — её взгляд был пустым, как выбитое окно. Зрачки сузились в точки, в которых отражались тусклые лампы аварийного освещения, мигающие на потолке с пугающей нерегулярностью, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. — Бегом. На счёт три. Готова? Она кивнула. Движение было больше инстинктивным, чем осознанным — голова дёрнулась вниз-вверх, как у сломанной куклы. В холле стояла странная, ватная тишина, нарушаемая лишь его шагами — тяжёлыми, сбивчивыми, шагами человека, который потерял контроль над реальностью. Где-то наверху, капая с разбитого стеклянного купола, размеренно падали капли воды, и каждый их шлепок о кафельный пол казался мне выстрелом. — Раз. Два. Три! Я рванул её за руку с такой силой, что мы почти упали. Два выстрела, один за другим, прозвучали оглушительно в замкнутом пространстве. Пули ударили в пол, высекая снопы белых искр и оставляя глубокие рваные отметины в плитке, от которых во все стороны разбежалась паутина трещин. Мы кубарем, больно ударившись коленями и локтями о холодный металлический каркас, скатились за стойку регистратуры, где уже сидели, пригнувшись до самого пола, папа, тётя Нина и Пашка. Здесь, за импровизированной баррикадой из толстого пластика и металла, воздух был спертым, пропитанным запахом пыли, старой бумаги и чужого пота. Пашка сидел, вжав голову в плечи, и его дыхание было поверхностным, частым — он дышал, как загнанный зверёк. Тётя Нина беззвучно шевелила губами, и я понял, что она молится. Папа молча, с силой, в которую вложил всю свою немую ярость и животный страх, прижал маму к себе. Его побелевшие пальцы вцепились в её плечи, лицо его было серым, землистым, а глаза горели таким холодным бешенством, что мне стало не по себе. Казалось, он сейчас раздавит её в объятиях, но не отпустит уже никогда, даже если само здание рухнет нам на головы. — Патронов мало, — выдавил я, пытаясь отдышаться. Грудную клетку сдавило, в горле пересохло, и каждое слово давалось с трудом. — Четыре. Может, три. Я лихорадочно прокручивал в голове картинку, запечатлённую краем глаза в первые секунды хаоса. Тот момент, когда блестящий, маслянисто-чёрный ствол смотрел прямо на меня. Я видел такие в кино, но никогда — вживую. Вес, с которым мужик его держал, смазанная, но уверенная перезарядка. — Откуда знаешь? — Пашка смотрел на меня выпученными глазами. В его взгляде читалось недоверие, смешанное с надеждой. Надеждой на то, что у нас есть хоть какой-то шанс. — У этого ствола обойма на семь, — объяснил я, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. — Три он уже потратил. Надо выжидать. Или выбивать. — Как? — папа перевёл на меня тяжёлый, налитый кровью взгляд. В его глазах читалось то же, что и у меня — готовность на всё, даже на то, что мы оба не смогли бы пережить. В его сжатых кулаках, лежащих на коленях, бешено пульсировали вены. — Не знаю... Может... Меня перебил новый визг мужика — высокий, истеричный, полный какой-то нечеловеческой злобы. Он заметил кого-то. Моё сердце пропустило удар. Я рискнул выглянуть из-за края стойки, стараясь держать голову как можно ниже. Света. Она всё так же стояла у стены, не решаясь двинуться. Она словно окаменела, превратившись в статую из соли и ужаса. Свет лампы падал на её лицо, делая его совсем белым, и только глаза — огромные, полные слёз — блестели в полумраке. Он повернулся к ней, пистолет дрожал в его руке мелкой, нервной дрожью. — Света... — её имя сорвалось с моих губ шёпотом, беззвучно. Внутри всё оборвалось. Я почувствовал, как холодная волна страха поднимается от желудка к горлу, сжимая внутренности в тугой, болезненный узел. Второй раз за этот кошмар мир поплыл у меня перед глазами, потерял чёткость, превратился в размытое пятно из серого бетона и ярко-алого пятна её куртки. Нет. Только не она. Всё что угодно, только не это. Я выскочил из-за укрытия, даже не осознавая, что делаю. Внутри всё кричало от животного, первобытного ужаса, но ноги несли меня вперёд, быстрее, чем я мог думать. Он начал поворачиваться, дуло снова искало меня, медленно, будто в замедленной съёмке. Я не бежал, я летел, не видя ничего, кроме её испуганного лица, искажённого беззвучным криком. Я накрыл её собой, с силой отбросил за выступ стены, вжал в холодную, шершавую поверхность, прикрывая спиной. В тот же миг я почувствовал, как что-то горячее и острое, будто раскалённая игла, резануло меня в бок, заставив выдохнуть весь воздух из лёгких. Боль пришла не сразу — сначала было ощущение сильного толчка, а затем медленно расползающееся, жгучее тепло. Всё произошло за секунды. Крики, топот десятков ног, эхом отражающийся от высокого потолка, резкие, отрывистые команды, перекрывающие звук сирены, которая теперь завывала где-то совсем рядом, под самыми окнами: «Оружие на пол! На пол! Брось оружие!». ОМОН, словно из-под земли, вырос отовсюду — в чёрных шлемах, с бронещитками, двигаясь слаженно и быстро, как один огромный, смертоносный механизм. Мужика скрутили, прижали лицом к холодному, залитому водой и кровью полу. Пистолет с глухим стуком отлетел в сторону, закрутившись волчком по кафелю, оставляя за собой тонкую, блестящую дорожку. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Она давила на уши, в ней звенела какая-то неестественная, тонкая нота. Слышно было только тяжелое, прерывистое дыхание людей, всхлипы и далёкий, затихающий звук сирены за окном. — Ты... ты как? — я отстранился, с трудом разжимая онемевшие пальцы, держащие Свету за плечи. Я вглядывался в её лицо, пытаясь понять, не ранена ли она, не случилось ли самого страшного. Мои руки дрожали, и я не мог это контролировать. — Жива... — она смотрела на меня, не мигая. Её губы шевелились, но звук будто запаздывал. — А ты? Ты в порядке? — Да, — кивнул я, и даже улыбнулся краем губ, пытаясь её успокоить. Но в этот момент тело вдруг странно ослабло, налилось неестественной, свинцовой тяжестью. В боку заныло, загорело, как от ожога. Я опустил взгляд и увидел на своей светлой футболке быстро расползающееся алое пятно. Оно росло на глазах, расцветая причудливым, чудовищным цветком. Я дотронулся до него рукой. Палец стал мокрым, липким и пугающе тёплым. «Вот блин», — успела мелькнуть в голове тупая, отстранённая мысль, пока сознание пыталось отрицать очевидное. — Пап... — я поднял голову, ища отца взглядом, и мир резко накренился, как палуба корабля во время шторма. Лица людей поплыли, превратившись в размытые пятна. Пол, казалось, ушёл из-под ног, и я проваливаюсь куда-то в глубокий, вязкий колодец. В ушах зазвенело — сначала тихо, а потом этот звон перерос в оглушительный гул, заглушающий все остальные звуки. Последнее, что я услышал, прежде чем тьма накрыла меня с головой, утягивая в спасительное, безболезненное небытие, — её отчаянный, разрывающий душу крик, полный такой боли, что она пронзила меня даже сквозь наступающую пустоту.