Глава 79. Совет друга

Сигаретный дым стелился сизой, едкой пеленой в промозглом подъезде. Света здесь не было, и я мог позволить себе эту слабость — глубокие, жадные затяжки, от которых слегка кружилась голова и тупая боль в боку напоминала о себе глухим, ноющим эхом. Серые клубы тянулись к потолку, где когда-то была лампочка, но теперь зияла черная дыра с торчащими проводами. Подъезд пах сыростью, старой краской и кошачьей мочой — привычным, унылым запахом многоэтажки, построенной еще в прошлом веке. За грязным окном на лестничной клетке сгущались сумерки, и дворовые фонари уже зажглись, отбрасывая на мокрый асфальт дрожащие, маслянистые пятна. Я стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и выдавливал из себя историю. Слова давались тяжело, как будто я вытаскивал их из себя пинцетом, по одному, вместе с кусками собственного стыда. Про то, как это началось — случайно, как мне тогда казалось. Про то, как продолжалось — месяц, два, три. Про то, как я убеждал себя, что это ничего не значит, просто взрослая игра, в которой я наконец-то стал не мальчиком, а мужчиной. Паша слушал, не перебивая, его лицо постепенно становилось всё более невозмутимым, каким оно всегда бывало, когда дело касалось чего-то серьёзного. Он стоял напротив, прислонившись к перилам, и смотрел в пол, и только по тому, как он сжимал пальцы на ржавой трубе, я понимал, что он не остался равнодушным. — ...Вот и вся история, — закончил я, чувствуя, как голос садится, становится хриплым. — Секс, школа, ничего больше. А теперь этот шантаж. Я, блин, не знаю, что делать. Если Света узнает... Я бросил окурок на грязный, затертый до блеска пол и раздавил его каблуком, чувствуя, как внутри всё сжимается от одной только мысли о том, что Света может на меня так посмотреть — с разочарованием, с болью, с отвращением. Окурок оставил на сером кафеле черное, маслянистое пятно, и я смотрел на него, не видя. Пашка молча протянул мне свою пачку. Я взял еще одну. Пальцы слегка дрожали, когда я прикуривал — от холода, от никотина, от того, что слова, которые я только что произнес вслух, вдруг стали реальнее, чем были, когда я держал их в себе. — Ну ты и мудак, Брага. Красиво влип, — он наконец выдохнул, и в его голосе не было осуждения — только какая-то усталая констатация факта. Он потер переносицу, и я увидел, как напряглись его скулы. — Школьный учитель... Это же пиздец просто. — Я знаю, — я упёрся взглядом в грязный пол, рассматривая трещины в плитке, которые знал с детства. Одна из них тянулась от стены к самой лестнице, ветвилась, как молния. Я считал эти трещины сотни раз, когда ждал, пока мама откроет дверь. — Знаю. Но тогда... с Сетой ничего не было, а тут такая женщина... Забило голову. Я не оправдывался. Я просто объяснял, как это было. Она была первой, кто смотрел на меня не как на сына великих врачей, не как на мальчишку, который должен соответствовать. Она смотрела как на мужчину. И я поверил, что это то, что мне нужно. Теперь я понимал, что это было похоже на дешевый фейерверк — ярко, шумно, но быстро сгорает, оставляя после себя только гарь и пустоту. — Она, эта Реджина, она же не обманывает? Насчёт того, что расскажет? — Пашка поднял на меня глаза, и в них была та самая серьезность, которая появлялась у него, когда он решал, кого из нас двоих бить первым, а кого защищать. — Не знаю, — я выпустил дым в потолок и проследил, как он расползается, смешиваясь с сыростью подъезда. — Похоже, что нет. В её глазах была не шутка. Она понимает, что для меня Света значит, и бьет точно в цель. Я вспомнил тот момент в пустом классе — ее лицо, освещенное тусклым светом из окна, ее улыбку, в которой было что-то звериное, хищное. Она знала, что делает. И ей это нравилось. — Надо её опередить, — сказал Паша, и его голос прозвучал твердо, без тени сомнения. — Сам всё расскажи Свете. Пока не поздно. Правда всегда всплывает, тем более в нашей школе. Лучше услышать от тебя, чем от кого-то другого. Он посмотрел на меня прямо — тем самым взглядом, который я знал с первого класса, когда он заступался за меня перед старшеклассниками, хотя сам был не выше и не сильнее. Он никогда не отводил глаз, когда дело касалось правды. — И она меня нахуй пошлёт! — я почти крикнул, но сразу понизил голос, вспомнив, что мы в подъезде и эхо разнесет звук на все пять этажей. Голос сорвался, и я услышал в нем что-то жалкое, чего раньше за собой не замечал. — Я только её добился, всё только начинается... Мы только-только стали... Нормально всё стало. — А если не скажешь, и она узнает сама? — Пашка наклонил голову, и его голос стал спокойным, почти ласковым — так говорят с теми, кто не хочет слышать очевидного. — Тогда точно нахуй пошлёт, и ещё и по лицу даст. Ты же её не недооценивай. Она не дура. И она не простит, если узнает от кого-то другого. Мы помолчали. Тишина в подъезде была плотной, почти осязаемой — только где-то на верхних этажах хлопнула дверь, и женский голос позвал кого-то по имени. Его слова били точно в яблочко. От этой мысли становилось ещё более мерзко. Я представил лицо Светы — ее светлые, чистые глаза, в которых вдруг появится понимание, а потом боль. И эта боль будет моей виной. Моей. И ничьей больше. — Ладно, подумаю ещё, — буркнул я, понимая, что он прав, но до конца не принимая этого. В голове было пусто и тяжело одновременно, как после долгой болезни. Я знал, что надо, но не знал, как. Как сказать слова, которые уничтожат то, что мы только начали строить. Как смотреть в ее глаза и произносить «я спал с учительницей, пока ты была ни при чем». — Не тяни, Макс. Решай быстрее, — он хлопнул меня по плечу — крепко, по-дружески, и я почувствовал через куртку тепло его ладони. — Пошли, а то замёрзли уже тут. Он был прав — холод пробрался даже под куртку, заставил пальцы онеметь, а дыхание превращалось в белый пар, который тут же растворялся в темноте.

***

Дома пахло мамиными котлетами — теплым, домашним, спасительным запахом, который всегда встречал меня с детства. Я повесил куртку на крючок, поправил обувь на полке, прошел на кухню. Всё семейство было в сборе — папа в своем домашнем свитере, с газетой в руках, мама у плиты, Ксюша, которая уже успела наложить себе полную тарелку и жевала с таким видом, будто не ела неделю. — О, герой наш пришёл! — крикнула Ксюша с набитым ртом, и я увидел, как крошки летят на скатерть. — Как там твоя Светлана? — Ксюнь, не начинай, — предупредил я, но беззлобно. От ее голоса, от обыденности этого вечера внутри чуть отпустило. Здесь всё было правильно. Здесь всё было на своих местах. — Что, поссорились? — с лукавым блеском в глазах спросила мама, помешивая что-то в кастрюле. Пар от бульона поднимался к потолку, оседал на окнах, делал кухню уютной и немного сказочной. Мама была в своем любимом фартуке, с засученными рукавами, и выглядела так, будто у нее всё под контролем — и котлеты, и дети, и весь мир. — Да нет, всё нормально, — я сел за стол, чувствуя, как деревянное сиденье принимает вес моего тела, и потянулся к хлебу. Руки еще пахли табаком, и я старался держать их под столом, чтобы мама не учуяла. — Всё отлично. — Точно отлично? — подключился папа, откладывая газету. Он смотрел на меня поверх очков — тем особенным взглядом, который, казалось, видел меня насквозь. — А то у тебя вид, будто тебя на параде пронесли, а ты забыл штаны надеть. Я фыркнул. Надо же, как точно подметил. Я почувствовал, как напряжение на секунду отпускает, и даже улыбнулся. Папа всегда умел разрядить обстановку одной фразой. — Просто устал, — сказал я, принимаясь за еду. Котлета была горячей, сочной, и вкус детства, тепла, безопасности разливался по языку. — Учёба, курсы... Голова кругом. — Береги себя, сынок, — мягко сказала мама, и в ее голосе я услышал ту самую нотку, которая появлялась всегда, когда она говорила о моем здоровье. — Ты у нас и так через многое прошёл. Не перегружайся. И со Светой будь повнимательнее. Она хорошая девочка. От этих слов стало и тепло, и противно одновременно. Тепло — потому что они её приняли, полюбили, говорили о ней как о своей. Противно — потому что я сидел и врал им в глаза. Врал, что всё отлично. Врал, что устал. Врал, что голова кругом от учебы. А правда была другой — тяжелой, грязной, и она лежала между мной и этим уютом, как черная трещина в чистом полу. После ужина я залёг в комнате. Включил настольную лампу, но за учебники так и не сел — сидел, смотрел на желтый круг света, который падал на стол, и думал. Стены комнаты, которые помнили меня с детства — с постерами групп, которые я уже не слушаю, с книгами, которые не дочитал, с гитарой в углу, у которой давно пора сменить струну — казались тесными, давящими. Я взял телефон, повертел его в руках, и написал Свете. «Привет. Соскучился. Как ты?» Пальцы сами набрали эти слова, и я смотрел на экран, пока в углу не загорелась отметка о доставке. Ответ пришёл почти мгновенно, и сердце мое дернулось, как от удара. «Я тоже. Всё ок. А ты чё такой грустный был сегодня?» Я улыбнулся, глядя на экран. Она всегда замечала. Всегда. Даже когда я думал, что держу лицо, она видела сквозь меня. Это было и удивительным, и пугающим одновременно. «Да так, мысли. Завтра в парке погуляем?» «Конечно! Только ты обещай не киснуть!» Я представил, как она пишет это, наверное, лежит на своей кровати, в своей комнате, и улыбается телефону. На душе стало чуть легче. «Обещаю. Спокойной ночи, Светик.» «Спокойной, Макс.» Я выключил телефон и уткнулся лицом в подушку. В комнате было темно, только из-за штор пробивался тусклый свет уличных фонарей, рисуя на стене дрожащие, причудливые тени. Паша прав. Надо говорить. Но не сейчас. Сейчас я хочу еще немного побыть в этом — в ее улыбке, в ее «спокойной ночи», в ощущении, что всё хорошо. Сейчас я просто хочу быть с ней. Наслаждаться этим. А там... видно будет.

***

На следующий день после уроков мы гуляли в парке. День выдался на удивление светлым — ноябрьское солнце, низкое и бледное, пробивалось сквозь облака, золотя голые ветки деревьев и делая лужи похожими на кусочки разбитого зеркала. Морозец был легким, щипал щеки, и пар от дыхания поднимался вверх и таял в прозрачном воздухе. Мы шли по аллее, усыпанной прелой листвой, которая хрустела под ногами, и я чувствовал, как её пальцы переплетены с моими в кармане куртки. Она болтала о чём-то смешном, что произошло на истории, — как Петрович, наш историк, который вечно путал имена, назвал Витьку из 11-Б «Федором» и не заметил этого даже после того, как весь класс заржал. Она рассказывала с выражением, размахивала свободной рукой, и я смотрел на неё, на её раскрасневшиеся от холода щеки, на выбившуюся из-под шапки прядь волос, на её улыбку — открытую, доверчивую, и ловил себя на мысли, что просто счастлив. Впервые за последние дни — просто счастлив. Без оговорок, без груза на душе. Она вдруг замолчала и посмотрела на меня. В её глазах застыл вопрос. — Ты меня совсем не слушаешь! — надула губы, и это было так по-детски, так по-светински, что я невольно улыбнулся. — Слушаю, слушаю, — я остановился, повернулся к ней. — Про Петровича и мел. Про то, как он Витьку Федором назвал, а потом полурока искал указку, которая у него в руке была. Всё я помню. — Про указку я вообще не говорила! — она возмутилась, но глаза уже смеялись. — Ну значит, сам додумал. Логика, — я пожал плечами. — Просто ты сегодня какая-то особенно красивая. Сказал и сам удивился — не потому, что это была неправда, а потому, что сказал это вслух, легко, без внутреннего сопротивления. Она покраснела — я видел, как румянец на её щеках стал гуще, опустила глаза, уставилась на свои ботинки, которые уже успели промокнуть от утренней росы. — Дурак, — сказала она тихо, а потом взяла меня за руку — уже сама, крепко, сжала пальцы, и я почувствовал, как её тепло передается мне, разгоняя холод, который сидел внутри последние дни. — Идём, купим мне горячего шоколада. А то замёрзла. — Всё для тебя, — сказал я, и мы пошли к ларьку на аллее, держась за руки. Парк жил своей неспешной жизнью — редкие прохожие, мамы с колясками, старушки на скамейках, которые смотрели на нас и, наверное, вспоминали что-то своё. Я смотрел на её профиль, на то, как она высматривает киоск, и вдруг понял: потерять это — всё равно что снова провалиться под землю. В тот день, в холле, когда пуля вошла в мой бок, мир потемнел, но я знал — я её защитил. А сейчас я сам был опасностью. Сам. Своим прошлым, которое настигало меня, как пуля, выпущенная из того же пистолета, только медленнее, мучительнее. Говорить надо. Обязательно. Я смотрел на её руку в своей, на то, как наши пальцы переплелись, и думал, сколько ещё у меня есть времени. День? Два? Неделя, пока Реджина не устанет ждать? Я не знал. Я знал только, что этот момент — её смех, её тепло, её доверие — не продлится вечно. И что я должен быть тем, кто скажет правду, прежде чем это сделает кто-то другой. Но как? Как сказать эти слова, когда она так смотрит на меня, когда её пальцы так доверчиво лежат в моей ладони? Как разрушить то, что мы только начали строить? Я сжал её руку крепче, и она посмотрела на меня, улыбнувшись. — Что? — спросила она. — Ничего, — я улыбнулся в ответ. — Просто рад, что ты есть. Она ничего не сказала, только прижалась плечом к моему плечу, и мы пошли дальше — к ларьку, к горячему шоколаду, к ещё одному дню, который я украл у неизбежного. Потому что знал: скоро всё изменится. Скоро придется говорить. Но не сейчас. Ещё не сейчас.