Глава 80. Отцовское напутствие

Декабрь выдался холодным и бесснежным. Небо висело над городом тяжелой, свинцовой плитой, из которой не выпало ни одной снежинки — только промозглая, липкая сырость, проникающая под одежду и выстужающая до костей. Деревья стояли черными скелетами, их ветви тянулись к серому небу, как просящие руки. Асфальт блестел от вечной изморози, и машины шуршали по нему каким-то не по-зимнему мокрым звуком. От этого настроение было таким же серым, как и улица — ни просвета, ни надежды, только тоска, разъедающая изнутри. Учеба валилась из рук. Я сидел на истории, смотрел в окно на голые тополя, раскачивающиеся на ветру, и думал об одном: как быть с Реджиной. Конспект передо мной был чистым, Петрович что-то рассказывал про реформы Александра II, но его голос доносился до меня как сквозь толщу воды — глухо, неразборчиво, неважно. Я смотрел на стекло, по которому стекали капли дождя, и видел только одно — два пути, и оба вели в пропасть. Молчать и ждать, пока она всё расскажет Свете? Или самому во всем признаться и надеяться на чудо? Оба варианта казались хуже некуда. В одном случае я терял право голоса, превращался в наблюдателя собственного краха. В другом — сам разрушал то, что мне было дороже всего. И в том, и в другом Света уходила. Я просто выбирал, как именно это произойдет. На переменах я был молчалив, отшучивался односложно, и даже Пашка, который обычно лез со своими советами, оставлял меня в покое, только изредка кидал понимающие взгляды из-под челки. Один раз он подошел, положил руку на плечо, спросил: «Решил?» Я покачал головой. Он не сказал ничего, только кивнул и отошел.

***

После уроков зашёл в медпункт — Ксюша жаловалась на головную боль. Она сидела на кушетке, бледная, с капризно поджатыми губами, и терла виски, а школьная медсестра, грузная тетка в белом халате, что-то писала в карточке, периодически стреляя в меня недовольными взглядами — наверное, думала, что я прогуливаю. — Голова болит, сил нет, — простонала Ксюша, когда я вошел. — Может, сотрясение? — Сотрясение у тебя от постоянного трепа, — буркнул я, но сел рядом, взял ее руку. Пульс был нормальный, температура вроде тоже. — Маму вызывать? — Не надо, сама дойду. Просто проводи. Я проводил её до дома, поддерживая под локоть. Она всю дорогу жаловалась на училку по литературе, которая «достала со своим Достоевским», и на то, что в столовой опять давали рыбу, которую никто не ест. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были далеко. У подъезда она вдруг остановилась, посмотрела на меня своими колючими, но сейчас почему-то внимательными глазами. — Макс, ты какой-то не такой, — сказала она. — С тобой всё нормально? — Всё, Ксюнь, иди, — я потрепал ее по макушке. — Таблетки выпей и спать ложись. — Ты это… — она замялась. — Если что, я тут. Ну, если поговорить надо. Я удивился. Ксюша, вечная егоза, которая вечно подкалывает и достает, вдруг сказала что-то по-настоящему взрослое. Я кивнул, не найдя слов, и она скрылась в подъезде.

***

А я пошёл гулять. Домой возвращаться не хотелось — там ждали мамины вопросы, ее пронзительный взгляд, от которого невозможно было спрятаться, и уют, который только сильнее подчеркивал, как все сложно. Ноги сами принесли меня к Склифу. Здание больницы возвышалось серой громадой, окна светились желтым, и я, сам не зная зачем, толкнул тяжелую дверь. В коридорах пахло лекарствами, стерильностью и той особенной больничной тишиной, которая давит на уши. Санитарки в голубых халатах бесшумно скользили по линолеуму, где-то вдалеке пикал монитор, и голоса звучали приглушенно, будто люди боялись нарушить покой тех, кто борется за жизнь. Я поднялся на третий этаж, миновал пост медсестры, которая уже знала меня в лицо и только кивнула, и зашёл к отцу в ординаторскую. Он сидел за столом, склонившись над бумагами, и заканчивал какую-то документацию. Очки сползли на кончик носа, на лбу залегла глубокая складка сосредоточенности. Настольная лампа освещала его лицо желтоватым светом, делая морщины глубже, а седину в волосах — заметнее. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, на блюдце — надкусанное печенье. Когда я вошел, он поднял голову, и его лицо сразу изменилось — из усталого и сосредоточенного стало внимательным, настороженным. — Макс? Что-то случилось? — он отложил ручку, откинулся на спинку стула, и я увидел, как напряглись его плечи. Он смотрел на меня тем самым взглядом, который всегда включался, когда дело касалось чего-то серьезного, — врачебным, сканирующим. — Да так, зашел проведать, — я плюхнулся на стул напротив, чувствуя, как жесткое сиденье принимает вес моего тела. В ординаторской было тепло, пахло кофе и бумагой, и эта обыденность, нормальность вдруг показалась мне невыносимо далекой. — «Да так» у тебя не бывает, — отец сложил руки на груди, и я увидел в этом жесте знакомое с детства упрямство. — Говори, что на душе. Не тяни. Я вздохнул. Воздух вышел со свистом, и вместе с ним, казалось, вышло напряжение, которое копилось во мне последние дни. Я потянулся за сигаретой — привычный жест, который должен был дать мне пару секунд на размышление, — но рука замерла на полпути. Я вспомнил, где нахожусь. Убрал руку в карман, сжал пальцы в кулак. — Пап, а как ты поступаешь, когда ситуация… ну, полная жопа? — я посмотрел на него, чувствуя, как слова даются с трудом. — И молчать плохо, и сказать страшно. И то, и другое — проигрыш. Отец присвистнул — тихо, протяжно, и в этом звуке было столько всего, что я не смог бы разобрать. Он откинулся на спинку стула, снял очки, положил их на стол. Без них его лицо стало чужим — более открытым, менее защищенным. Он потер переносицу, и я услышал, как он вздохнул. — Дело серьёзное, — сказал он негромко. — Девчачье? — Можно и так сказать, — я отвел глаза, уставился в столешницу, рассматривая царапины на старом дереве, следы от чашек, чернильные пятна. Стол отца помнил столько всего — и я вдруг подумал, сколько решений было принято за ним, сколько правд было сказано. — Слушай сюда, сынок, — его голос стал твердым, как тогда, в больнице, когда он объяснял, как долго мне лечиться. Но в нем была и мягкость, которой я раньше не замечал. — Правда — она как гнойник. Чем дольше скрываешь, тем больнее будет, когда прорвётся. Я в хирургии тридцать лет, видел, что бывает, когда вовремя не вскрыть. Лучше вскрыть самому, контролируя ситуацию, чем ждать, когда всё взорвётся само. Особенно если дело касается тех, кого любишь. — А если после правды всё рухнет? — спросил я, и голос мой вдруг стал тихим, почти детским. Я посмотрел на отца, и в какой-то момент мне показалось, что я снова маленький, пришел к нему с разбитой коленкой, и он сейчас знает, что делать. — Значит, не твоё было, — сказал он спокойно, безжалостно. — Держаться на лжи — это не отношения. Фундамент из песка. Подует ветер — развалится. Ты же не трус. Я тебя не таким воспитал. Говори. Только выбери момент правильно. Не на бегу, не при всех. Спокойно, с глазу на глаз. Он встал из-за стола — медленно, опираясь руками о столешницу, и я заметил, как он устал. Заметил морщины у глаз, которых раньше не было, и то, как тяжело он разгибает спину. Он обошел стол, подошел ко мне, и его рука легла на мое плечо — тяжелая, теплая, уверенная. — И ещё, сынок, — сказал он тихо, и я почувствовал в его голосе что-то, что заставило меня поднять голову. — Не трави себя раньше времени. Мы все косячим. Все. И я, и мама твоя, и те, кто кажутся идеальными. Главное — уметь за них отвечать. Не прятаться, не ждать, пока кто-то другой решит за тебя. А отвечать. Я кивнул. В груди стало чуть легче — не потому что проблема исчезла, а потому что я перестал быть с ней один. В ординаторской было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды, и я смотрел на отца, на его усталое, но спокойное лицо, и понимал: он прошел через что-то похожее. Может, не такое, но тоже непростое. И выжил. И мама рядом. Значит, и у меня есть шанс. — Спасибо, пап, — сказал я, и голос не дрогнул. — Всегда, Макс, — он сжал мое плечо, и я почувствовал, как тепло его руки разливается по затекшим мышцам. — А теперь иди, дай отдохнуть старику. У меня завтра операция в восемь утра. И с Светой разберись. Вижу, она тебя меняет в лучшую сторону. Глаза у тебя другие стали, когда ты о ней говоришь. Не теряй это. Я поднялся, чувствуя, как ноги обретают твердость. На пороге обернулся. Отец уже сидел за столом, снова надел очки, снова взял ручку, и его лицо снова стало сосредоточенным, врачебным. Но я знал, что он сейчас не о бумагах думает. Я знал, что он будет ждать новостей.

***

Я вышел на улицу. Дышать стало легче — не потому, что решилось что-то, а потому, что я наконец понял, что надо делать. Непонятно было, как именно, непонятно было, что скажу, непонятно было, что будет после. Но направление стало ясным. В лицо ударил холодный ветер, заставив запахнуть куртку, но я не чувствовал его. В голове прокручивались слова, которые я скажу завтра. Сотни вариантов, тысячи интонаций — и ни одной правильной. Я достал телефон. Экран засветился голубоватым светом в серых сумерках, и я увидел на заставке нашу с ней фотографию — ту, где она смеется, запрокинув голову, а я смотрю на нее и тоже улыбаюсь. Мы такие счастливые там. Такие беззаботные. Я нажал на вызов. — Привет, — сказал я, когда услышал ее голос. — Может, завтра погуляем? Мне надо тебе кое-что важное сказать. В трубке повисла тишина. Я слышал ее дыхание — ровное, спокойное, и свое — частое, прерывистое. — Всё хорошо? — спросила она, и в её голосе прозвучала тревога. Та самая, от которой у меня всегда что-то сжималось в груди. — Всё, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто поговорить надо. — Хорошо, — ответила она после короткой паузы. — Увидимся завтра. Я положил телефон в карман и поднял голову. Небо над городом было низким, тяжелым, но где-то на западе, в узкой щели между тучами, пробивалась тонкая полоска заката — бледно-розовая, почти нереальная на фоне серого декабря. Я смотрел на нее и думал: завтра. Завтра всё скажу. Как бы страшно ни было. Как бы ни хотелось спрятаться, убежать, сделать вид, что ничего не происходит. Завтра я посмотрю в ее глаза и скажу правду. Потому что она имеет право знать. Потому что если я этого не сделаю, я больше не имею права называть себя мужчиной. Потому что отец прав: правда — она как гнойник. И чем дольше ждать, тем больнее будет, когда прорвется. Я глубоко вдохнул холодный воздух, чувствуя, как он обжигает легкие, и пошел домой. Завтра.