Глава 82. Последний разговор

Декабрь выдался холодным и бесснежным. Небо висело над городом тяжелой, свинцовой плитой, и казалось, что сам воздух застыл в ожидании чего-то, что никак не наступало. Учеба валилась из рук — мысли были совсем о другом, и даже самые простые параграфы превращались в китайскую грамоту. Я смотрел на доску, но видел перед собой ее лицо, слышал ее слова, прокручивал в голове разговор, который еще не состоялся, но уже тяготил каждую минуту моего существования. После пар на курсах, которые, кстати, стали моим главным отвлечением в эти дни, я знал, что Реджина сегодня ведет последний урок и задержится в школе. Возможность была — и я не собирался ее упускать. Пока остальные ученики расходились по домам, я поднялся на третий этаж, прошел мимо пустых кабинетов, где уже гасили свет, и толкнул дверь учительской. Она была одна. Сидела за столом у окна, склонившись над журналом, и при моем появлении подняла голову. Свет от настольной лампы падал на ее лицо, делая его резче, старше, чем при дневном свете. На столе стояла чашка с остывшим чаем, рядом — стопка тетрадей, которые она, видимо, проверяла. В учительской пахло бумагой, мелом и чем-то еще — ее духами, сладковатыми, тяжелыми, которые теперь вызывали у меня только глухое раздражение. — Нам нужно поговорить, — сказал я, едва переступив порог. Дверь за мной закрылась с тихим, пружинистым щелчком, и этот звук прозвучал как приговор. — Закрыто и окончательно. Голос мой звучал тверже, чем я ожидал. Внутри все еще колотилось сердце, но я чувствовал, что на этот раз страх не управляет мной. Я стоял посреди учительской, чувствуя, как подошвы ботинок упираются в линолеум, и смотрел на нее без прежней робости. — Я только за, — она язвительно улыбнулась, отложив журнал. В ее голосе звучала та же насмешливая интонация, которая раньше заставляла меня терять голову, а теперь лишь подтверждала, как правильно я поступил, решив все закончить. — Передумал насчёт моего предложения? Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди, и в ее позе было столько уверенности, столько снисходительного превосходства, что меня едва не передернуло. Она действительно думала, что я пришел сдаваться. Что я не выдержал, сломался, и теперь буду умолять ее сохранить тайну. Я смотрел на нее и понимал: она не знает меня совсем. Не знает, каким я стал после того дня в парке. — Нет, — я покачал голосом, чувствуя, как каждое слово давит на нее, как тяжелые камни. — Я сказал Свете всё. Про нас. Про всё. Её улыбка сползла с лица мгновенно. Я видел, как это происходит — как расслабленные черты застывают, как глаза расширяются, а губы сжимаются в тонкую, почти незаметную линию. Она побледнела — не постепенно, а сразу, будто кто-то выключил свет у нее внутри. Ее пальцы, еще секунду назад расслабленно лежавшие на столе, сжались, побелели на костяшках. — Ты... что? — голос ее сел, стал чужим, и я впервые услышал в нем растерянность. Не злость, не ненависть — растерянность. Она не ожидала этого. Она просчитывала все варианты, но не этот. — Я ей всё рассказал, — повторил я, и голос мой был спокоен, хотя внутри все еще что-то дрожало. — Сам. Не дожидаясь, пока это сделает кто-то другой. Так что твой шантаж больше не работает. Игра окончена. Слова падали в тишине учительской, и я слышал, как они отдаются эхом от высоких потолков, как тонут в шкафах с учебниками, как растворяются в запахе мела и старой бумаги. За окном уже давно стемнело, и единственным источником света была настольная лампа, отбрасывающая на пол желтый, дрожащий круг. Реджина сидела в этом круге, и лицо ее казалось маской — белой, застывшей, с глазами, в которых отражалось что-то, чего я раньше не видел. Она несколько секунд молчала, и эти секунды тянулись бесконечно. Я слышал, как тикают часы над дверью, как где-то в коридоре хлопнула дверь, как за окном проехала машина, шурша шинами по сухому асфальту. А потом она подняла на меня глаза — и в них не было того, чего я ожидал. Не было ярости, не было торжества, не было даже злости. В них было что-то другое, что-то, что я не сразу смог распознать. Обида? Нет. Что-то более сложное, более глубокое. — Макс... — начала она, и голос ее стал мягче, почти ласковым, и это было страшнее, чем если бы она кричала. Она поднялась из-за стола, обошла его, сделала шаг ко мне, и я инстинктивно отступил, хотя и сказал себе, что больше не боюсь. — Я же не просто так. Я не шантажировала, я... я пыталась до тебя достучаться. Мы могли бы быть великолепны вместе. Ты это чувствовал. Я знаю. Она остановилась в шаге от меня, и я снова почувствовал запах ее духов — сладких, навязчивых, от которых когда-то кружилась голова. Ее лицо было совсем близко, и я видел каждую морщинку, каждую черточку, которые раньше казались мне приметами взрослой, настоящей женщины, а теперь выглядели просто признаками возраста. В ее глазах горел тот самый огонь — тот, который когда-то заставил меня поверить, что я для нее что-то значу. Но теперь я видел этот огонь иначе. Это был не огонь страсти — это был огонь собственницы, которая не может смириться с тем, что ее вещь ускользнула. И это знание делало меня свободным. — Было, — сказал я, и голос мой был тверд, как лед на пруду. — Кончилось. Между нами был только секс, Реджина. И мне этого больше не нужно. Она вздрогнула. Я видел, как дрогнули ее плечи, как на секунду дрогнула уверенная маска. Она отступила на шаг, и в этом движении было что-то отступающее, сдающее позиции. — А ей нужно? — спросила она, и в голосе ее снова появилась язвительность, но теперь она звучала фальшиво, как дешевая побрякушка. — Эта девочка, которая даже не знает, чего хочет? Ты уверен, что она выдержит всё это? Ты уверен, что она не сломается, когда узнает, с кем ты был? А я... я могу дать тебе больше. Я знаю, чего ты хочешь. Я всегда знала. — Мне от тебя ничего не нужно, — я смотрел на нее, и в груди было странно пусто — не больно, не обидно, а именно пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Я чувствовал, как эта пустота наполняется чем-то новым, легким, почти невесомым. — Отстань. Если я ещё раз услышу, что ты лезешь к Свете или ко мне, я пойду к директору. Сам. Со всеми подробностями. Поняла? Я сказал это спокойно, без надрыва, и это спокойствие, наверное, было страшнее любых криков. Я смотрел в ее глаза и не отводил взгляда. Впервые за все время я не чувствовал ни страха, ни стыда, ни желания оправдываться. Я просто говорил правду. И эта правда была моей защитой. Реджина смотрела на меня долго. Очень долго. В ее глазах сменялись эмоции — гнев, обида, растерянность, что-то еще, чего я не мог разобрать. Но я не отступал. Я стоял, чувствуя под ногами твердый пол, чувствуя, как за спиной — дверь, а за дверью — свобода. И она знала это. — Ты пожалеешь, — сказала она наконец, но в голосе ее не было уверенности. Это были слова, которые говорят, когда нечего больше сказать. Слова, которые должны ударить, но падают, как пули, которые не достигли цели. Я не ответил. Развернулся, толкнул дверь и вышел в коридор.

***

В коридоре было темно и пусто. Дежурные лампы под потолком горели тусклым, желтоватым светом, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Мои шаги гулко отдавались от стен, и эхо провожало меня до самой лестницы. Я шел и чувствовал, как с каждым шагом с плеч спадает груз, который я тащил в себе столько дней. Неделю. Месяц. Все это время, с того самого дня, когда все началось. Я вышел на крыльцо, и холодный декабрьский воздух ударил в лицо, заставил сделать глубокий вдох. Небо было низким, черным, без звезд, и только где-то далеко, за крышами домов, горели огни — желтые, размытые, чужые. Я стоял, глядя в эту темноту, и чувствовал, как внутри разливается странное, незнакомое чувство. Пустота? Нет. Легкость. Такую легкость чувствуешь, когда наконец решаешься на то, чего боялся, и понимаешь, что страх был сильнее самой опасности. В груди было странно пусто, но и легко. Гвоздь с головы вытащил. Я достал телефон, посмотрел на экран. Света написала несколько минут назад: «Как дела? Ты сегодня какой-то сам не свой». Я улыбнулся и набрал ответ: «Всё хорошо. Я просто закончил одно дело. Завтра расскажу». Я сунул телефон в карман и пошел домой. Ветер дул в спину, подталкивая вперед, и я шел быстро, почти бежал, чувствуя, как кровь разгоняется по венам, как сердце бьется ровно и спокойно. Впервые за долгое время я знал, что сделал правильно. Не то, что было проще. Не то, что было безопаснее. А то, что было честно. Впереди зажглись фонари, и я шел от одного круга света к другому, и каждый следующий казался ярче предыдущего. Я думал о Свете, о ее руке в моей, о том, как она смотрела на меня в парке, когда я рассказал ей правду. О том, как осталась. О том, как сказала «я тоже тебя люблю». И я понимал: теперь я свободен. Свободен от прошлого, которое тянуло назад. Свободен от лжи, которая душила. Свободен идти вперед — туда, где она. Я шел по пустым улицам, и декабрьская ночь обнимала меня холодом, но мне не было холодно. Я смотрел на черное небо, на голые деревья, на окна домов, в которых горел свет, и чувствовал, что наконец-то могу дышать. Полной грудью. Глубоко. Свободно.