Глава 83. Новогодние планы

Дома пахло мандаринами и ёлкой — тем особенным, ни с чем не сравнимым запахом, который всегда возвращал меня в детство. Запах хвои, сладкой цитрусовой цедры и еще чего-то неуловимо праздничного, отчего на душе становилось тепло и спокойно. В гостиной горел верхний свет, и комната, обычно такая будничная, сейчас преображалась на глазах. Мама с Ксюшей украшали квартиру — на диване лежали распакованные коробки с игрушками, по полу тянулись нити мишуры, и в воздухе кружились крошечные блестки, которые сверкали в свете ламп, как настоящий снег. Я зашел с мороза, разделся в прихожей, повесил куртку на крючок. Щеки горели от холодного ветра, пальцы еще не отогрелись, но запах мандаринов ударил в нос, и я улыбнулся, сам не заметив как. Прошел в гостиную, и Ксюша тут же окликнула меня — она стояла на табуретке, пытаясь дотянуться до верхушки елки, и звезда в ее руках покачивалась, рискуя упасть в любую секунду. — Максим, помоги, куда эту звезду вешать? — голос у нее был капризный, но я видел, как она улыбается, как ее глаза блестят в отблесках елочных игрушек. — Давай сюда, я на макушку водружу, — я взял у нее звезду — легкую, картонную, обклеенную фольгой, которая переливалась под лампой всеми оттенками золотого. Ксюша спрыгнула с табуретки, и я забрался на ее место, чувствуя, как неустойчиво покачивается под ногами деревянное сиденье. Елка была почти под потолок, пушистая, зеленая, и пахло от нее так сильно, что слегка кружилась голова. Я осторожно насадил звезду на макушку, поправил, чтобы не криво, и слез, оглядывая результат. Получилось. Даже очень. — Как курсы? — спросила мама, поправляя гирлянду на нижних ветках. Она стояла на коленях перед елкой, и ее волосы, собранные в небрежный пучок, рассыпались по плечам. На ней был домашний свитер, мягкий, серый, и она выглядела такой уютной, такой родной, что у меня на секунду защемило в груди. — Нормально, — я присел на подлокотник дивана, наблюдая, как она распутывает провода. — Интересно. Преподаватель — бывший хирург, рассказывает крутые истории. Иногда такое расскажет, что мурашки по коже. Но здорово. По-настоящему. Я вспомнил, как сегодня на занятии старый хирург рассказывал про операцию, которую делал двадцать лет назад — как у пациента остановилось сердце прямо на столе, как они его качали сорок минут и вытащили с того света. Он говорил спокойно, буднично, и в этой будничности было что-то такое, что заставляло понимать: это не героизм, это работа. Работа, которая требует всего тебя. — Рада, что тебе нравится, — мама улыбнулась, и я увидел в ее улыбке что-то, что не видел давно — спокойствие. Она наконец перестала смотреть на меня так, будто я могу исчезнуть в любую секунду. Жизнь возвращалась в свое русло. — Кстати, что планируешь на Новый год? Будем вместе встречать? Она поднялась с колен, отряхнула джинсы, и на мгновение замерла, глядя на елку, которую мы почти закончили украшать. Гирлянда еще не была включена, но я уже представлял, как загорятся разноцветные огни, как они будут отражаться в стеклянных шарах, как комната наполнится тем самым новогодним светом, который бывает только раз в году. — Конечно, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — А можно... можно я после двенадцати Свету позову? Ну, чтобы поздравить. Слова вышли неловко, с запинкой, и я сразу пожалел, что спросил. Почувствовал, как к щекам приливает кровь, как становится жарко в этой теплой, пахнущей хвоей комнате. Я уставился на свои руки, сложенные на коленях, и ждал ответа, чувствуя себя первоклашкой, который боится, что ему откажут. Мама с Ксюшей переглянулись. Я заметил этот взгляд краем глаза — быстрый, многозначительный, с хитрющими улыбками, которые они даже не пытались скрыть. Ксюша прикрыла рот ладошкой, но я видел, как она давится смехом. Мама же улыбнулась той своей особенной улыбкой, которая появлялась, когда она была довольна, но не хотела показывать это слишком явно. — Конечно, сынок, — ответила она, и в голосе ее было столько тепла, что я наконец поднял глаза. — Зови. Только чтоб не скучно нам, старикам, было. — Да вы всегда веселее всех, — рассмеялся я, чувствуя, как напряжение отпускает, как внутри расправляется какой-то тугой узел, который был завязан там, кажется, с самого детства. Ксюша фыркнула, спрыгнула с дивана и подбежала к елке, чтобы поправить игрушку, которая, по ее мнению, висела криво. Мама подошла ко мне, поправила ворот моей рубашки — привычный, материнский жест, от которого я никогда не мог удержать улыбку. — Ты у меня молодец, — сказала она тихо, так, чтобы Ксюша не слышала. — Я знаю, тебе было непросто в последнее время. Но ты справился. Я не спросил, откуда она знает. Может, папа рассказал. Может, просто почувствовала — мамы всегда чувствуют. Я только кивнул, не находя слов, и она легонько сжала мое плечо, прежде чем вернуться к гирлянде.

***

Вечером я лёг в кровать, но уснуть не мог. В комнате было темно, только из-за штор пробивался тусклый свет уличных фонарей, отбрасывая на потолок дрожащие, причудливые тени. В доме было тихо — мама с папой смотрели телевизор в гостиной, Ксюша уже спала, и только где-то на кухне тикали часы, отсчитывая секунды до полуночи. Я лежал, смотрел на светящиеся звезды на потолке — те самые, которые мы с отцом наклеили, когда мне было лет семь, — и чувствовал, как сердце бьется ровно и спокойно. Впервые за долгое время. Не было той тяжести в груди, которая преследовала меня последние недели. Не было страха, что завтра что-то случится. Было только это — тишина, тепло одеяла, запах мандаринов, который доносился даже сюда, в мою комнату. Я взял телефон, посмотрел на экран. На заставке была наша с ней фотография — та самая, где она смеется, запрокинув голову, а я смотрю на нее. Я улыбнулся и набрал сообщение: «Привет. Соскучился. Как ты?» Ответ пришёл почти сразу. Я даже не успел отложить телефон — экран засветился, и я увидел ее слова, такие простые, такие родные. «Я тоже. Всё ок. А ты чё такой задумчивый был сегодня в школе?» Я улыбнулся. Она всегда замечала. Всегда. Даже когда я думал, что держу лицо, она видела сквозь меня. Это было удивительным — и пугающим, и радостным одновременно. «Да так, мысли, — написал я, подбирая слова. — Слушай, а после боя курантов не хочешь ко мне заскочить? Родители не против». Я нажал «отправить» и замер. Телефон лежал на груди, и я чувствовал, как сердце начинает биться быстрее, как в висках пульсирует кровь. Несколько секунд — тишина. Я смотрел на экран, на отметку «прочитано», и секунды тянулись бесконечно долго. Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Я уже начал прокручивать в голове варианты — может, она спит, может, занята, может, передумала после всего, что было. Но вот на экране появились три точки — она печатает. Сердце пропустило удар. «Конечно! — написал она, и я почти слышал ее голос, ее интонацию, ту самую, от которой у меня всегда теплело внутри. — Только ты обещай, что не будешь грустить!» Я выдохнул. Выдохнул так, будто до этого задерживал дыхание целую вечность. На губах сама собой появилась улыбка — широкая, глупая, которую никто не видел, но она была. «Обещаю, — написал я. — Спокойной ночи, Светик». «Спокойной, Макс». Я выключил телефон и уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла стиральным порошком и чем-то своим, домашним, и я лежал, чувствуя, как тепло разливается по телу, как напряжение последних дней отпускает мышцу за мышцей, как веки становятся тяжелыми, и сон подкрадывается незаметно, мягко. Впервые за долгое время будущее не казалось таким туманным. Я не знал, что будет завтра, через неделю, через год. Не знал, получится ли у меня с учебой, поступлю ли я туда, куда хочу, стану ли тем, кем мечтаю. Но я знал одно — она будет рядом. Она не ушла, когда узнала правду. Она не отвернулась, когда было больно. Она осталась. И ради этого стоило жить, стоило идти вперед, стоило верить, что всё будет хорошо. За стеной мама тихонько смеялась над чем-то, что сказал папа, и этот смех был таким домашним, таким привычным, что я улыбнулся в темноту. Елка в гостиной еще пахла хвоей, мандарины ждали своего часа, а впереди был Новый год — время, когда всё начинается заново. И я был готов к этому началу. Впервые за долгое время — по-настоящему готов.