В капкан заманутая духом зла (Депрессия)

В последнее время Луна заметила, что её ничего не радует. Ни блинчики сестры, ни причудливые узоры чужих снов, ни дивный свет луны. Дворец перестал ощущаться домом, стал слишком серым и захламлённым, напыщенным и большим. Коридоры так широки, стены так высоки, и чувствуешь себя букашкой под каблуком знатных особ. Луна спит на кровати с балахидом, заворачивается в одеяло с головой, трётся о простыни всем телом и всё равно не может заснуть. Смотреть в стену часами напролёт уже не кажется скучным занятием. Это вполне успокаивает. Луна поднимается, потому что за ней приходят гвардейцы, поднимает луну, потому что иначе ждёт очередная головомойка от сестры. Нет уж, младшая принцесса и так часто моет голову, хоть ей и не нравятся её синие волосы: на фоне радуги Селестии они смотрятся скучно. На фоне Селестии она так скучна. Луна поднимает луну механически, по привычке. Без наслаждения и восторга, что сопровождали этот процесс раньше. Когда-то Луне нравилось наблюдать, как меняет свой цвет небо, из ярко-голубого становясь насыщенно-персиковым, нежно-розовым, пурпурным, и, наконец, индиговым, переходящим в черноту. Ей нравилось купаться в первых лунных лучах, ловить ресницами лунных зайчиков. Босыми ногами, сняв чёрные туфли, пройтись по влажной траве, полюбоваться на быстро бегущие кучерявые барашки облаков. Сейчас она лишь следит, чтобы луна была в нужной фазе, ошибается в трёх из десяти случаев, за что получает поджатые губы Тии. Звёзды криво приколочены, ночные войска расхлябаны — Луне всё равно. И так нормально. Нити чужих снов, до того сами обвивающиеся вокруг её пальцев, теперь висят, словно поломанные руки. Касаться их, слушать мелодии чужих жизней, ткань полотно ночи — когда-то это было смыслом её существования, таким же, как одиночные прогулки. Сейчас же от нежных аккордов раскалывается голова. Луна хочет полопать все пузыри снов, чтобы остаться одной. Она разгоняет кошмары своих подданных приглушённым голубым сиянием, даруя отдых и покой. Проснувшись, пони всё равно славят Селестию, её сестру, поднимающую солнце, выстраиваются в очереди, чтобы в живую узреть отблеск радужных волос и трепет белого платья. Про Луну никто не вспоминает. От несправедливости хочется руками сжать шею. До сих пор не понятно одно: свою или Тии. Что-то нашёптывает на ухо, что если превратить все сны подданных в один сплошной кошмар, они бы начали ценить её работу. Так она бы точно знала, что нужна. Луна сдерживается, Луна смотрит в пустоту часами. Она убеждает себя, что любит свою работу, но это давно уже не так. Сны, звёзды и луна — часть самой принцессы ночи. Она не может любить их, если не любит себя. Селестия смотрит странно, пытается дотронуться, спрашивает, всё ли в порядке. Луна огрызается, задирает нос, уходит в свои комнаты, прячется в тенях и за шторами. Сестра думает, что что-то не так. Сестра говорит, что Луна слишком печальна. Действительно, легко быть радостной, купаясь в лучах всеобщей славы. Младшая принцесса смотрит в потолок, на нарисованные криво звёзды. У неё нет светского круга, который крутил бы вокруг неё хороводы. У неё вообще никого нет, кроме бэтпони, составляющих большую часть ночных войск Эквестрии. Луна вечно одна. Что-то шепчет, что если бы ночь была вечной, подданные боготворили бы её, радовались при встрече, улыбались, касались горечавковых волос. Так она бы точно знала, что любима. Луна рассматривает себя в зеркало — в этом доме-капкане, доме-клетке их так много, они следят за тобой на каждом углу. Это занятие почти такое же успокаивающее, как и взгляд в стену. Разницы почти никакой ‐ принцесса себя не видит. Там что-то до болезненного худое и бледное, без милых ямочек и ровного загара сестрицы. Её волосы вьются почти так же, как у Тии, но их цвет — цвет ночных небес, цвет горечавки, цвет океана — ощущается таким скучным, таким тёмным, таким неприятным. Она вся по себе неприятная, колючая, как упавшие звезды, ломанная, как коряга, с паучьими пальцами, маленькими стопами, россыпью родинок, повторяющих созвездия, на плечах, с родимым пятном на всю щёку, на котором белым росчерком сияет её знак отличия. Принцесса вечно хмурится и сутулится, её тонкие губы не созданы для улыбок, её смех совсем не благороден. Луна не может так уверенно ходить на каблуках как Селестия, она спотыкается и летит носом вперёд, потому предпочитает носить туфли по плоской подошве или вообще гулять босиком. Это делает её ещё ниже, ещё мельче, ещё незначительней. Рог и крылья у неё тоже не столь величественные, как полагается аликорну. Луна носит платья, похожие на ночные сорочки, большая часть из которых ей велика. И даже их, в последнее время, она меняет редко — какой смысл? Такой божественной красавицей, как Селестия, ей не стать. У Селестии прямая осанка и ласковая улыбка, всегда ухоженные волосы, каблуки, неизменно белые наряды, милые веснушки, запах цветов, тонкая талия, мощные крылья, длинный рог. Знак солнца пылает на шее, и даже это работает на её королевский образ. Сестра — древняя богиня, сошедшая с картины, все это знают, видят и признают. Её вообще всегда признают. Тия — образцовая принцесса. Всем помогает, всё успевает. Всегда такая радостная, добрая и понимающая. Никогда не устаёт, никогда не грубит, никогда не запирается во тьме. Разумеется, её все любят. Дневные бабочки ярче ночных. Светолюбивые цветы красивее тенелюбивых. А Луна даже не цветок, она сорняк, по досадной ошибке выросший на одной клумбе с прекрасным амариллисом. Что-то шепчет на ухо, что если она станет единоличной правительницей Эквестрии, не будет никаких светолюбивых цветов и дневных бабочек, и всё бледное, замкнутое, печальное и одинокое, так похожее на неё, и будет самым прекрасным. Так она бы точно знала, что красива. Что-то ‐ единственный её спутник довольно долгое время. Кажется, оно появилось после полёта Луны на луну. Принцесса отправилась в маленькое путешествие, чтобы чуть больше у знать о месте, в честь которого ей было даровано имя, связь с которым отмечена даже на её щеке. Её встретили бескрайние просторы, печальные жители, бесконечно чёрное небо и какая-то глухая тоска. Синий туман клубился у её ног. Знак отличия ныл. Печаль проникала в каждую частицу тела. Если луна — её небесная покровительница, если они связаны магическими силами, значит ли это, что Луна такая же бесплодная и безучастная, в сравнении с изумрудной травой совсем не привлекающая? Каждый новый день во дворце отвечал набатом: «Да, да, да». Она была никому не интересна, даже Тия предпочитала проводить своё время в окружении министров и знати. Никто не ценил её работу, никто не любил её ночь. Зачем ей что-то делать, если для всех она так скучна, так ненужна? Зачем хвалить блины Селестия, если после бессонной ночи есть вообще не хочется? Зачем вообще есть? Зачем пытаться быть милой, если всё равно не замечают? Зачем делить трон с сестрой, если по сути правит всем она? Зачем так жить? Дни медленно сменяются, что-то становится больше, заполняет собой всю её комнату. Принцесса вдыхает его пары, и засыпает так легко. С каждым днём желание просыпаться пропадает. Желание видеть пони, которые относятся к ней так, нет уже давно. Луна всё чаще уходит в лес, слушает пение птиц и вой лесных волков Луна — сумасшедшая роза, которая начала вянуть. Её бы поставить в воду, вдохнуть жизнь. И, самое главное, избавить от паразита, что засел глубоко внутри между рёбер и проедает нежную сердцевину. Но даже Тия, видя, что с сестрой что-то происходит, кусает губы и позволяет ей разобраться самой. Пони верят в неё сильнее, чем она может представить. Незамечающая этого Луна всё глубже погружается в серость безразличия и тёмных мыслей. Что-то довольно урчит: чем слабее хозяйка, тем сильнее оно. Жители луны не даром так безразличны. А Луна действительно имеет со своей покровительницей особую связь. И эта связь, и чужое невнимание, и одиночество, и холод простыней, и нежелание жить подводят младшую принцессу к черте, за которой один лишь мрак. Когда тебе всё неважно и ненужно, переступить её до смешного легко.