• Глава III: ИГРА В ПАРЛАМЕНТ (1907-1909)

Глава III: ИГРА В ПАРЛАМЕНТ (1907-1909)

Время: 20 июля 1906 года. Белые ночи Петербурга. За окном кабинета министра внутренних дел — непривычно пустой для этого часа сумеречный город. Место: Кабинет П.А. Столыпина. Воздух густой, пахнет табаком, настольной лампой и свежей типографской краской. На столе, отодвинув в сторону официальные доклады, они разложили сводки и газеты. Пётр Аркадьевич, бледный от бессонных ночей, откинулся в кресле, проводя рукой по лицу. Перед ним лежал очередной думский адрес с требованиями. — Ну, Владислав? — его голос был хриплым от усталости. — Ваш «стратегический анализ» в действии. Они там, в Таврическом, с каждым днем всё громче требуют амнистии для всех террористов, включая тех, что с бомбами на Аптекарском острове шли. И принудительного отчуждения земель. Полный развал. Сколько ещё можно ждать? Владислав, стоя у карты Империи, испещрённой значками очагов волнений, повернулся. В его руках была не служебная записка, а пачка свежих, ещё пахнущих типографией, газет — «Саратовский листок», «Новое время», провинциальные «Епархиальные ведомости». — Ждать нужно ровно до того момента, Пётр Аркадьевич, пока их собственные слова не станут для них приговором в глазах каждого обывателя, — спокойно ответил он. — Силовой роспуск сейчас — это геройство для либеральных салонов и мученический венец для них. Мы дадим им этот венец? Нет. Он бросил на стол газету, раскрытую на отчёте о думских дебатах. — Посмотрите. Они говорят: «Необходимо удовлетворить чаяния народа». А наша газета выходит с заголовком: «Смутьяны в Думе требуют раздать землю тем, кто её не обрабатывал, и выпустить на волю убийц ваших детей». Это не ложь. Это — перевод. Перевод с языка политических абстракций на язык человеческой боли и здравого смысла. Столыпин взял газету, его глаза медленно скользили по строчкам. Он видел, как сухие тезисы думских протоколов превращались в яркие, ядовитые памфлеты. Как требование амнистии подавалось как «плевок в лицо всем, кто хоронил жертв эсеровских бомб». — Они сами роют себе могилу, — наконец, тихо произнёс он, откладывая газету. — Но народ-то не видит этой могилы из-за их громких слов о «свободе» и «земле». — Народ увидит, — твёрдо сказал Владислав. — Нужно лишь поставить правильную, понятную ему подпись под этой картиной. Мы не закрываем им рот, Пётр Аркадьевич. Мы даём им сказать всё. А потом — мы показываем стране, что именно они сказали. Позвольте им исчерпать свой кредит доверия до дна. Чтобы когда вы подпишите указ о роспуске, его встретили не ропотом, а облегчением. Столыпин поднял на него тяжёлый, изучающий взгляд. В нём боролись нетерпение человека действия и холодный расчёт стратега. Наконец, он резко кивнул. — Хорошо. Даём им ещё три недели. До десятого августа. Пусть наговорятся вволю. И чтобы к десятому числу у меня на столе лежали готовые тексты для манифеста о роспуске и передовицы для всех лояльных изданий. Я хочу, чтобы на следующий день после моего указа простой мужик в трактире сказал: «Царь-батюшка правильно сделал, разогнал этих болтунов». — Так и будет, — Владислав склонил голову. Первый ход в парламентской партии был сделан. Теперь всё зависело от того, насколько громко сумеет кричать их тихая типографская машина.

***

Время: Конец августа 1907 года. Глубокий вечер, давно спустились сумерки, затянутые дымчато-лиловым питерским туманом. Место: Небольшой, строгий, без лишних украшений кабинет в служебном флигеле Министерства внутренних дел. Помещение освещалось лишь одной лампой под зелёным абажуром, бросавшей световой круг на массивный стол, за которым сидели трое. Воздух был неподвижен, насыщен запахом старой кожи с дивана, древесного лака и лёгким, едва уловимым запахом нервного пота. Александр Фёдорович Керенский сидел напротив Столыпина, прямой, собранный, но бледность его лица и слишком твёрдая посадка головы выдавали внутреннее напряжение. Он был в скромном пиджаке, без намёка на франтовство. Его вызывали «для беседы» после очередного заседания Думы, и он понимал, что эта «беседа» решит всё. Столыпин не предлагал сесть первым. Он несколько минут молча изучал молодого политика, его пальцы медленно барабанили по столу. Рядом, в тени, отбрасываемой шкафом с законодательными томами, стоял Владислав, его присутствие было почти призрачным, но неотвратимым. — Господин Керенский, — голос Столыпина был низким, без приветствий, сразу переходя к сути. — Вы произнесли на прошлой неделе пламенную речь. О тяготах народа. О бесправии. О необходимости коренных изменений. Я прочёл. Много слов. А где ваша программа? Кроме как «всё отнять и поделить»? Или «всё разрушить до основания»? — Моя программа, Пётр Аркадьевич, — это программа справедливости, — чётко, глядя прямо на него, ответил Керенский. — Той самой, которой в России никогда не было. Программа, за которую голосуют миллионы обездоленных. Владислав сделал шаг из тени, его голос прозвучал тихо, но ясно, словно стальной стержень. — Миллионы, Александр Фёдорович? Давайте посчитаем. Крестьянин, который вчера получил из Крестьянского банка ссуду на покупку десятины земли у помещика — он ваш или наш? Рабочий, который переезжает из подвала в новую, пусть и маленькую, но свою квартиру, которую строит для него капиталист, получивший льготы от государства — он за вас или за порядок? Их число растёт с каждым днём. Ваша социальная база, как болото, мелеет на глазах. Скоро вам некого будет вести в светлое будущее. Нечем будет рушить. Керенский резко повернулся к нему, в его глазах вспыхнул огонь. — Вы предлагаете мне предать идеалы? Отречься от борьбы за народное счастье в обмен на… на что? На место у кормушки? — Я предлагаю вам не предать, а реализовать, — парировал Владислав. — Сила не в том, чтобы, находясь в камере, мечтать разрушить тюрьму. Сила — в том, чтобы стать её начальником и перестроить так, как вы считаете нужным. Вы хотите всеобщего начального образования? Бесплатной медицины? Пенсий для стариков? Закона о восьмичасовом рабочем дне? Он сделал паузу, подходя ближе. Свет лампы теперь освещал и его лицо — усталое, аскетичное, с горящими зелёными глазами. — Это ведь ваша же программа, Александр Фёдорович. Та самая. Только мы предлагаем вам осуществить её без виселиц, без экспроприаций, без братоубийственной бойни. Без того, чтобы внешние враги, дождавшись нашего ослабления, пришли и добили то, что останется от России после вашей победы. Помогите нам построить социальное государство. Здесь. Сейчас. Законным путём. — Законным путём? При самодержавии? Вы смеётесь? — с горькой усмешкой бросил Керенский. — При том строе, который есть. И который будет, — впервые за всё время вставил реплику Столыпин, его голос обрушился на Керенского, как гиря. — Мы с вами не будем обсуждать основы. Мы обсуждаем вашу судьбу. Вы можете продолжать метать громы и молнии в своей фракции. А через полгода, когда ваша популярность окончательно растает среди тех самых крестьян, получивших землю, мы найдём причину отправить вас туда, где ваши идеалы никому не будут нужны. В Сибирь. На долгие годы. Или… Столыпин откинулся на спинку кресла, и в его взгляде появилось нечто, похожее на деловое предложение. — …вы можете уже завтра начать реально работать на благо тех самых людей, о которых вы так печётесь. Ваш идеализм, ваша энергия, ваш голос — они нужны не для разрушения, а для созидания. Выбор, как говорится, за вами. В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Было слышно, как за окном проехала пролётка и где-то вдали прокричал часовой. Керенский смотрел то на непроницаемое лицо Столыпина, то на холодного, как скальпель, аналитика Владислава. Он видел ловушку. Блестящую, железную. Ему предлагали не просто капитуляцию. Ему предлагали стать соавтором. Играть по чужим правилам, но на своём поле. И при этом — получить шанс сделать то, о чём он действительно мечтал: менять жизни людей к лучшему. Его плечи, бывшие до этого напряжённо выпрямленными, слегка ссутулились. Не от поражения, а от смирения перед неизбежной и страшной правдой, которую ему только что показали. — А… какие гарантии? — тихо, почти шёпотом, глядя на стол, спросил он. — Никаких, — тут же ответил Владислав. — Только результат. Первый же социальный закон, который вы проведёте через комиссию, станет вашей лучшей гарантией. Ваше имя навсегда будет связано не с разрухой, а с построением новой, социальной России. Или вы боитесь, что, начав строить, вам уже не захочется ломать? Этот последний вопрос прозвучал как вызов. Керенский медленно поднял голову. В его глазах уже не было огня борьбы, но появился новый, холодный и расчётливый блеск. Блеск прагматика, принявшего единственно возможное решение. — Я… готов рассмотреть возможность сотрудничества на условиях… конструктивного диалога, — сказал он, обращаясь к Столыпину. Сделка была заключена. Ещё не договор, но уже — точка невозврата.

***

Время: Октябрь 1907 года. Прохладный осенний вечер, за окнами Министерства давно зажглись фонари. Место: Тот же кабинет Столыпина. На сей раз на столе лежали не газеты, а несколько плотных папок с гербовыми печатями. Владислав вошел без стука, по тому молчаливому разрешению, что существовало между ними. Столыпин, не отрываясь от документа, сделал ему знак рукой приблизиться. — Ну, — Петр Аркадьевич отложил перо и откинулся на спинку кресла, его взгляд был усталым, но собранным. — С Керенским более-менее ясно. Он будет работать. Но адвокат-трибун — это еще не партия. И не имя. Вы по-прежнему для всех — призрак с КВЖД. Пора обрести плоть. — Я об этом и хотел просить, Пётр Аркадьевич, — Владислав остановился по другую сторону стола. — Легенда «конторщика Петрова» себя исчерпала. Она была для того, чтобы выйти на вас. Теперь мне нужна биография, которая позволит выйти в свет. Столыпин медленно кивнул, его пальцы потянулись к одной из папок. Он открыл ее и развернул в сторону Владислава. — Чиновники моей канцелярии — люди исполнительные и… забывчивые. При нужном руководстве, — в его голосе прозвучала тень усмешки. — Изучайте. Теперь вы — Владиславич Владислав Александрович. Родились вы, согласно этим бумагам, 29 июня 1881 года. Без рода, без титула… — Он сделал паузу, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. — …Но зато с чистой, насколько это возможно, биографией. На большее не рассчитывайте. И не заставляйте меня жалеть о вложенных в эту… чистоту… средствах и связях. Владислав взял папку. Лист бумаги с кратким послужным списком и вымышленной родословной внезапно показался ему невероятно тяжелым. Он был весом в целую жизнь. Чужую. Его новую. — Благодарю вас, — его голос прозвучал ровно. — Этого достаточно. Теперь о партии. Идея «Социал-монархизма» уже в воздухе. Её нужно воплотить. Керенский станет нашим публичным лицом. Его имя, его энергия привлекут тех, кто жаждет перемен, но боится крови. А я буду работать в тени. — «Всероссийский Народный Союз»? — уточнил Столыпин, делая пометку на листке. — Именно. ВНС(л). Левое крыло нашего будущего большинства. Но одного крыла мало. Нам нужна правая опора. Не черносотенцы-погромщики, а сила, объединяющая тех, кто верит в незыблемость трона, но не слепо, а разумно. Столыпин внимательно посмотрел на него, оценивая. — Вы предлагаете создать партию… Государя? — Партию для Государя, — поправил Владислав. — «Союз Престола и Отечества». Не масса, а элита. Чиновники, офицеры, ученые, промышленники — те, кто видит в сильной монархии гарантию стабильности и развития. Ей должен руководить человек, пользующийся абсолютным вашим доверием. Крыжановский, например. Столыпин задумался, вращая в руках массивную бронзовую печать. Идея была дерзкой, но стройной. Он видел конструкцию: левые социал-монархисты Владиславича и Керенского, правые государственники Крыжановского, а в центре — он сам, Столыпин, надпартийный премьер, пользующийся поддержкой обоих крыльев. — Хорошо, — отрезал он. — Говорите с Керенским. Начинайте работу над уставом вашего «Народного Союза». С Крыжановским я поговорю сам. И, Владислав… — Он снова посмотрел на него пристально. — Помните, вы создаете не кружок, а инструмент власти. Инструмент должен быть острым, но безопасным для того, кто его держит. Управляйте им так, чтобы ваша рука оставалась невидимой. — Я понимаю, Пётр Аркадьевич. Тень не должна бросать тень. Столыпин кивнул, и его взгляд снова утонул в бумагах. Аудиенция была окончена. Инструменты были созданы. Теперь предстояло самое сложное — заставить их работать в унисон.

***

Время: Декабрь 1908 года. Морозное утро в Царском Селе. Место: Кабинет Николая II в Александровском дворце. Уютный полумрак, потрескивание дров в камине. Столыпин и Владислав стояли перед императором. На столе лежал проект манифеста о создании «Союза Престола и Отечества». — Ваше Императорское Величество, — начал Столыпин, — революция отступила. Но её яд ещё в крови у государства. Старые скрепы трещат, и если мы не предложим народу новых, основанных не на страхе, а на вере и деле, смута вернётся. Николай II скептически взглянул на бумагу. — Партия? Для Нас? Но Наша власть — от Бога, а не от партийных съездов, Пётр Аркадьевич. Владислав, получив разрешающий взгляд Столыпина, сделал шаг вперёд. — Ваше Величество, вы абсолютно правы. Ваша власть — от Бога. Но голос Бога должен быть услышан, а не заглушён криком в парламентских кулуарах. «Союз Престола и Отечества» — это не съезд, это — ваш голос в Думе. Официальный, весомый, решающий. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Без такой партии Дума — это чуждая вам стихия, которую вы можете лишь укрощать, как дикого зверя, рискуя быть укушенным. С этой партией Дума становится вашим инструментом. Инструментом, который вы держите в руках через верных людей. Фракция «Союза» станет тем стержнем, вокруг которого будет формироваться лояльное большинство. Они будут голосовать так, как нужно вам и России, а не так, как велят им партийные лидеры. Это — ваш личный и абсолютный контроль над законодательной властью, облечённый в парламентские формы. Вы не просто даёте согласие на законы, вы — их главный инициатор и гарант. Николай задумался, его пальцы медленно барабанили по столу. Идея превращения Думы из угрозы в послушный инструмент была слишком соблазнительной. — И вы гарантируете, что это… не умалит Нашего достоинства? Что Нас не будут сравнивать с этими… парламентскими борцами? — Напротив, Государь, — твёрдо сказал Столыпин, подхватывая мысль. — Это возвысит его. Вы будете не над схваткой, а во главе созидающих сил нации. Вы не спускаетесь на их уровень — вы поднимаете их до своего. И ваше присутствие на открытии новой, вашей Думы станет зримым символом этого нового единства и вашей несомненной власти над ней. Молчание повисло в воздухе. Наконец, Николай II медленно кивнул, и в его глазах вспыхнул огонёк не только согласия, но и заинтересованности. — Хорошо. Мы даём Наше высочайшее соизволение. — Он взглянул на проект манифеста уже с другим чувством — не как на обузу, а как на новый, могущественный рычаг власти. — Но смотрите, Пётр Аркадьевич, — его взгляд стал твёрдым, — чтобы всё было чинно, благородно и… эффективно. — Так точно, Ваше Величество. Эффективность — наша главная цель.

***

Время: 2 марта 1909 года. Ясный, морозный день. Солнце слепительно отражалось в заледеневших стёклах Таврического дворца. Место: Белоколонный зал заседаний Таврического дворца. Паркет лоснится, на депутатских скамьях – непривычно солидные, строгие лица. В воздухе витает не напряжение противостояния, а сосредоточенная, деловая атмосфера. В галереях для гостей – журналисты, чиновники, иностранные дипломаты. Среди них, в тени у колонны, недвижимо стоит Владислав Владиславич. Вторая Дума, проработавшая с марта 1907-го по май 1908-го, стала полигоном. В ней оттачивали тактику, дробили фракции, заключали союзы. И вот, наконец, шестерёнки сложного механизма, который они с Столыпиным собирали все эти годы, смазаны и вцеплены друг в друга. Механизм заработал. Церемония открытия достигла своего апогея. Внезапно все присутствующие в зале поднялись, повернувшись к Царской ложе. Под балдахином, украшенным золотым шитьём, появилась царская чета. Император Николай II и Императрица Александра Фёдоровна. Их появление вызвало не бурные, истеричные овации, а скорее волну почтительного, глубокого молчания, перешедшего в сдержанные, но искренние аплодисменты. Для Николая это был новый опыт. Он видел не враждебные или равнодушные лица, а собранный, работоспособный орган власти, который встречал его не как угрозу, а как своего Верховного Покровителя. Он видел депутатов от «Союза Престола и Отечества», которые смотрели на него с обожанием и гордостью. Он видел Столыпина, готового докладывать не оправдываясь, а отчитываясь о проделанной работе. Затем началась перекличка. Секретарь оглашал список фракций, и каждая названная цифра была кирпичиком в здании нового политического порядка: — Российская социал-демократическая рабочая партия… 13 мест… — Трудовая группа… 10 мест… — Всероссийский Народный Союз… 59 мест… (Владислав мысленно отметил – ядро его левого крыла) — Прогрессивная партия… 20 мест… — Партия народной свободы… 55 мест… (Милюков, с которым уже были негласные договорённости) — Союз 17 октября… 139 мест… (Мощный право-центристский блок, естественный союзник) — Всероссийский Национальный Союз… 89 мест… (Правое крыло Гучкова, опора реформ) — Союз Престола и Отечества… 65 мест… (Личный голос Императора, стержень лояльности) Владислав быстро складывал цифры в уме. Прямого большинства у их коалиции не было. Но стоило лишь кивнуть Гучкову и Милюкову – а эти кивки уже были обещаны в обмен на места в комиссиях и поддержку ключевых законов, – как складывалось абсолютное, подавляющее большинство. И это без учета лояльности октябристов. Это была не статичная фракция, а гибкий и управляемый альянс. И вот слово берёт Председатель Совета Министров. Пётр Аркадьевич Столыпин поднялся на трибуну, прямой, мощный. Его появление встретили глубоким, внимательным молчанием. Он положил перед собой папку, обвёл зал спокойным, властным взглядом и начал говорить. Его голос, ровный и металлический, заполнил собой всё пространство. — Господа члены Государственной Думы! Правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства… Но есть одно условие: чтобы обличения эти были направлены на созидание, а не на разрушение. Он говорил о планах правительства – о продолжении аграрной реформы, о развитии промышленности, о социальном законодательстве. Это был не просьба о доверии, а спокойный, уверенный доклад о намеченных работах. А потом, отвечая на незривый вызов прошлого, он произнёс слова, которые уже стали клеймом и его личным девизом. — Правительство, — его голос зазвенел сталью, — при подавлении революции не может и не должно останавливаться ни перед какими средствами. Но, уничтожая крамолу, оно обязано указать и путь к свету, к созиданию. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия! Знаменитая фраза прозвучала не как лозунг, а как констатация факта, как итог трёхлетней титанической борьбы. И в наступившей тишине она обрела новый смысл. Это была не просто риторика – это была констатация их общей победы. Потрясения остались позади. Теперь начиналось строительство. Владислав, наблюдая за этим со своей колонны, видел, как сбывается его план. Царь переставал быть далёким символом, он становился лидером. А лидера, ведущего страну к процветанию, свергать не станут. Первый акт окончен, — мысль Владислава была уже не тревожной, а полной твёрдой решимости. Сцена подготовлена. Теперь начинается самая сложная часть – нам предстоит сыграть эту пьесу так, чтобы зритель не уснул от скуки и не взбунтовался от драмы. И чтобы она шла вечно.