Love You Like A Love Song

      Сожаление, как заметил Квиррел, в Фарлуме стало чем-то вроде характерной темой.       Уголки этого королевства сотканы из тихих плачей, и за каждым поворотом слышатся надрывные стенания жуков, тоскующих по миру, которого давно больше нет. Квиррел покривил бы душой, сказав, что это не напоминает ему о доме — и какая же это, в сущности, гнетущая мысль. Подобная скорбь — нить, связывающая две далёкие земли. И пусть трагедии всегда ложатся в основу прекрасных преданий, Квиррел порой ловит себя на желании быть не участником этой истории, а лишь тем, кто заносит её на бумагу.       В иные моменты его приводит в восторг сам факт того, что ему доводится созерцать эту драму лицом к лицу. Его журнал вот-вот лопнет от того, что в нём не осталось места для мыслей, но он просто не может позволить ни одной детали пропасть даром. Даже сейчас, когда остатки адреналина покидают его тело, пока они с Хорнет преодолевают последние витки ступеней в Верхних палатах, он на ходу набрасывает то, свидетелем чего стал в кошмарной схватке буквально пару минут назад.       Он рисует на ходу. Ничего изысканного — пара штрихов пером, чтобы позже вспомнить, как всё было на самом деле. Он, Хорнет и Шакра сражались плечом к плечу в том замкнутом зале Верхних палат, отбиваясь от волны за волной одержимых жуков. И хотя троице удалось выйти из боя почти без царапин, огромные бронзовые твари заставили их изрядно попотеть.       Иногда грубая сила оказывается эффективнее быстроты ума. И уж чего-чего, а силы тем жукам было не занимать.       Огромными молотами они колотили по земле, пуская по металлу непрекращающиеся ударные волны. Из-за этого всей троице пришлось буквально вжаться в стены, но при каждом содрогании пола они всё равно соскальзывали вниз. Хорнет вовсю спорила с Шакрой о том, как поступить, пока Квиррел высматривал возможный путь к отступлению. Он понимал, что попытки тщетны, но это было единственное, чем он мог помочь.       И тут он её заметил. Высоко под потолком, среди стропил, блеснула сталь. Квиррел уже приготовился к тому, что на них вот-вот обрушится очередная ловушка, но, прежде чем он успел выкрикнуть предупреждение, лавина металла хлынула вниз.       Никто из них не поверил своим глазам.       — Сюда, — произносит Хорнет, сворачивая за угол. Квиррел идёт следом, шаг в шаг. И пусть в его лапах зажат журнал, гвоздь всегда наготове, как и игла Хорнет.       Из скрытых за завесой покоев перед ними доносится громкий кашель. Внутри угадывается силуэт жука, сгорбленного то ли от старости, то ли от недуга, то ли от всего сразу. К его ложу тянутся огромные катушки для шёлка, вот только нитей на них почти не осталось.       — Гости? Какая редкость. Простите, что не встаю, дабы вас приветствовать, — его глубокий голос звучит как тихий стон в холодном воздухе Верхних палат. — Моё имя — Дирижёр Балладор. К несчастью, после векового недуга я не могу подняться с этого ложа. Надеюсь, добрые пилигримы, наша Цитадель встретила вас с радушием, сполна заслуженным праведным жуком.       — Я пережила её гостеприимство вполне сносно, старец… — закатывает глаза Хорнет.       Квиррел толкает её локтем. Удар выходит настолько неожиданным, что она прикусывает язык, сдерживая резкие слова, и лишь награждает его испепеляющим взглядом.       — Моя спутница хотела сказать, что Фарлум встретил нас точно так же, как и всех остальных пилигримов.       — Как будто это что-то меняет, — огрызается Хорнет.       Квиррел не обращает внимания на её слова, пока скрытый за вуалью Дирижёр прерывисто, тяжело дышит, с трудом хватая ртом воздух. Шёлковая катушка со скрипом проворачивается на дюйм, и лишь теперь Квиррел осознаёт, что нить уходит внутрь самого жука. Его дыхание выравнивается, хотя в голосе по-прежнему сквозит боль.       — Ах… Мне очень жаль, пилигримы… Мы так низко пали… Увы, если вы сейчас пришли искать помощи или понимания, боюсь, мне тоже придётся вас разочаровать. Что бы вы ни попросили, я могу предложить вам лишь свою мелодию. Весьма незатейливая, она малейший из всех возможных даров, хотя, быть может, ныне она будет цениться больше, ибо её редко слышали в эти безмолвные времена.       — Вашей мелодии будет достаточно, Дирижёр. Более чем, — отвечает Хорнет.       Музыка рождается в тот миг, когда Хорнет натягивает струны своей иглончели и вступает в дуэт с Балладором. Если две предыдущие мелодии обладали своим особым звучанием — Мелодия Архитектора была величественной и волнующей душу, а Мелодия Смотрителя Катакомб резкой и жутковатой, то песнь Дирижёра оказывается совершенно иной. В плачущую музыку Балладора вплетается глубокая, щемящая тоска — истинный погребальный плач по тому, во что превратился Фарлум. Возможно, в далёком прошлом это был совсем другой мотив. Мудрая мелодия для тех, кто восседал на вершине мира. Но сегодня, посреди руин, он не может быть ничем иным, кроме как погребальным звоном.       Эта песня заставляет Квиррела убрать пальцы от рукояти оружия. Пока музыка набирает силу, он позволяет перу плавно скользить по тесной странице, продолжая набрасывать эскиз последнего защитного рубежа Верхних палат.       Один виток, следом второй. Вспышка шёлка. Двойные булавки, вонзившиеся в податливую плоть огромных бронзовых жуков.       Странные шёлковые сёстры, должно быть, следили за ними сверху, ведь именно они явились на выручку Квиррелу, Хорнет и Шакре — хотя слово «выручка» здесь довольно спорное. Все трое совершенно точно выжили бы и без вмешательства Лейс и Фантом. Как бы то ни было, парочка сошла с небес, чтобы положить конец последней волне врагов.       Говорили они каждая на свой лад: Лейс — со своей высокомерной, певучей интонацией, Фантом — с загадочной неторопливостью. Никакой полезной информации они не выдали. Напротив, их появление лишь запутало всех ещё сильнее.       — Будь уверена, паучок, — прошипела Лейс, проворачивая свою булавку в теле бьющегося в судорогах жука. — Если посмеешь взойти на самый пик, мы будем ждать.       — А если пройдёшь, то, быть может, займётся новый рассвет, — напевно добавила Фантом, вытягивая своё оружие. Сёстры скрылись среди стропил, бесшумно устремившись под золотые своды.       Мелодия смолкает. Балладор снова заходится кашлем, но не останавливается, даже когда его катушки продолжают вертеться, вертеться и вертеться без конца.

***

      В этом мире мало вещей, которые Квиррелу не по душе.       Если бы пришлось выбирать, он бы, пожалуй, назвал ранние подъёмы и зуд в месте, до которого никак не дотянуться. Нудные мелкие хлопоты, все те промежутки, что тянутся до или после по-настоящему интересных жизненных событий. Он привык ловить волну, чтобы мчаться на ней к берегу, вопреки всему, что говорит вам его прошлый опыт общения с водой. Он был и остаётся жуком, рождённым для странствий. Большие, переломные моменты — вот что наполняет его силами.       Но приключения приключениям рознь. Некоторые меняют тебя целиком, рушат привычный мир. Взглянув на Хорнет, которая вовсю спорит с Хранителем, яростно жестикулируя и размахивая звенящим посохом, Квиррел думает о том, насколько этот путь не похож на все его прежние скитания.       Были здесь и новые, едва протоптанные тропы, и потаённые рощи. Открытия, исследования — красота мира, разворачивающаяся перед ним с каждой раскрытой тайной. Он блуждал в одиночку, блуждал с попутчиками — и хотя ему и прежде доводилось делить с кем-то тепло, ещё ни разу его сердце не похищали так стремительно.       Банально ли называть Хорнет воровкой? И справедливо ли клеймить её столь грубым словом, когда ему самому следовало бы понести ответственность за то, что не удержал своё сердце крепче?       Пожалуй. Может быть. Только богам ведомы ответы на такие вопросы, да и те, думает Квиррел, вряд ли сподобились бы на сколько-нибудь утешительный ответ. На мгновение его мысли уносятся к Мономоне: интересно, что сказала бы она? Но воображение останавливается, являя вместо этого Хорнет, которая фыркает и высокомерно задирает голову с самым возмущённым видом. Румянец досады, нежно-розовый, проступает на её лице.       Он не слушает их разговор. Справедливости ради, самое начало он застал: Хранитель предложил какой-то безрассудный план, осуществить который под силу лишь кому-то столь же… дерзкому — нет, отважному, как Хорнет. Кому-то, в ком достаточно воли, чтобы пробить себе путь к небесам и поприветствовать богов, полагаясь лишь на собственную силу и сталь.       Квиррел уверен, что план замечательный, несмотря на растущее раздражение Хорнет. Скорее всего, это потрясающий замысел без изъянов и провалов. Идеально и лаконично продуманный. Вот почему нет ничего страшного в том, что Квиррел витает в облаках, со стороны наблюдая, как обида Хорнет разгорается с каждой минутой.       — Квиррел, а что ты думаешь по этому поводу? — внезапно спрашивает Хорнет.       Забудьте. Всё-таки стоило послушать. Но ведь лучше просить прощения, чем разрешения, верно?       — Прости, Хорнет, — говорит он. — Я немного отвлёкся.       Квиррел не знает, как относиться к реакции Хорнет, которая внезапно обрушивается на Хранителя:       — Вот видите! Даже моему спутнику нет до этого дела. Хранитель, пусть вы и приглядывали за этой заблудшей паствой и доказали, что можете быть… в какой-то мере сносным союзником, я не могу отрицать, что ваши поручения больше похожи на пустую трату времени. Пока мы тут разговариваем, Фарлум страдает.       — Слыхал её? — хмыкает Хранитель, поворачиваясь к Квиррелу. Тот уже начинает жалеть, что вообще посмел задуматься. — Ну конечно, прогнать монархиню, чтобы занять её место. Да брось, не отпирайся — ты ведь именно к этому и клонишь, верно, паучиха?       — Что, прошу прощения?       — Я лишь говорю, что…       Позже, когда Хорнет скрепя сердце соглашается исполнить волю Хранителя и шагает прочь, увлекая Квиррела за собой, она во всех подробностях жалуется, как сильно ей не терпится положить конец этому странствию. Как она жаждет вновь увидеть пологие утёсы Халлоунеста и ощутить рокочущий гул жизни в восстанавливающемся королевстве. И, самое главное, оказаться подальше от этого назойливого Хранителя, который абсолютно не смыслит, о чём говорит, — ведь она ни за что на свете не пожелает стать правительницей земли, которой никогда не присягала на верность.       — Халлоунест — мой дом, — фыркает она. — Предполагать обратное — оскорбление.       — Не все лорды правят на своей родной земле, — замечает Квиррел.       Шаги Хорнет со скрипом обрываются. Пожалуй, Квиррелу следовало бы освоить древнее тайное искусство прикусывать язык, когда с него готово сорваться то, чего другим слышать совсем не хочется. Они прошли уже половину пути к колокольне; залы вокруг пусты, и в этом пространстве остались лишь они двое.       — Скажи мне, Квиррел, — произносит Хорнет. — Ты видишь во мне правительницу?       Во многих смыслах Хорнет была рождена для этого. Дочь двух могущественных существ — Ткачихи и Черва, чей союз явил на свет дитя, призванное однажды привести Халлоунест к вершине процветания. И пусть этому не суждено было сбыться, она всё равно осталась непреклонной защитницей королевства, его принцессой-рыцарем, величественной в своём благородстве и непоколебимой в своей верности. Она полностью оправдывает своё право по рождению.       И всё же сейчас, когда они стоят среди руин этой мёртвой земли, Квиррел видит Хорнет лишь такой, какая она есть. Не той, кем ей было суждено родиться, и не той, кем ей надлежало стать, а просто её саму. Мягкий свет струится сквозь высокие окна, и пылинки кружатся вокруг неё, словно в танце искрящихся блёсток.       — Нет, — отвечает Квиррел. — Я вижу тебя.       Когда Квиррел говорил, что в этом мире мало вещей, которые ему не по душе, он немного лукавил. Да, он не любит просыпаться рано утром и терпеть не может, когда чешется место на спине, до которого не дотянуться, но всё это мелочи. Пустяки.       Что он действительно, всем сердцем ненавидит в этом мире — так это говорить «прощай».       Хорнет опускает голову. Тени ложатся на её маску, когда она отворачивается от света и поворачивается к Квиррелу лицом. Ему остаётся лишь заворожённо наблюдать за её неторопливыми движениями с тем трепетом, о котором умели писать разве что поэты древности.       — Наше странствие близится к концу. Я… что ж. Я не сильна в речах, и, думаю, тебе это прекрасно известно.       — Всё в порядке. Это приключение останется со мной на всю жизнь.       Хорнет слегка наклоняет голову. Тени отступают, и свет возвращается, озаряя половину её лица мягким сиянием. Квиррел делает робкий шаг вперёд, стремясь разделить это тепло, возникшее между ними.       — Нет, я хочу сказать… — она запинается. — Если верить Хранителю… Если эта ловушка сработает, мы освободим целое королевство от его правительницы. Наши скитания достигнут своего грандиозного завершения, и путь поведёт нас к дому. И хотя лично я всем сердцем жажду вновь увидеть Халлоунест, в Фарлуме есть то, по чему я буду искренне скучать.       — По чему же?       Свет такой тёплый; в его лучах плащ Хорнет вспыхивает багрянцем. Это напоминает Квиррелу старые уроки о цветах и их значениях, о том, как каждый оттенок взывает к разным чувствам. Синий — прохлада и грусть; а красный — страсть, любовь и несгибаемая сила.       — Обязательно заставлять меня говорить это вслух? — вздыхает она.       Она отводит взгляд, и воздух вокруг них внезапно густеет. Словно хмельной сладкий сироп, он обволакивает стены и застывших в зале путников. Время замедляет свой ход, и Квиррелу приходится дышать с усилием. В другое время, в другой жизни это ощущение, возможно, напугало бы его, но сейчас в его груди сворачивается лишь тугое, тяжёлое предвкушение.       — Сказать что?       Хорнет приоткрывает рот, но тут же закрывает его. Она качает головой:       — Ах, забудь. Глупая мысль.       Она делает шаг назад, уводя одну ногу из круга света. И в этот самый миг Квиррела пронзает отчётливое понимание: если он сейчас ничего не предпримет — вообще ничего, — эта хрупкая связь между ними порвётся, и этот момент больше никогда не повторится.       Стоит Хорнет отстраниться, как Квиррел протягивает лапу и перехватывает её запястье. Он мягко увлекает её обратно, в тепло солнечного луча.       — Теперь мне любопытно, — посмеивается он. — Просвети меня, прошу. Терпеть не могу оставаться в неведении.       — Нет.       — Ну же, Хорнет. Обещаю не судить тебя!       Хорнет недовольно ворчит и запрокидывает голову:       — Ты сочтёшь меня излишне сентиментальной.       — И что с того? Во мне сентиментальности хватит на двоих — твоя капля в этом море погоды не сделает.       — Ладно, — фыркает она. — Хорошо. Я буду скучать по этому. По нам. По тому, как мы с тобой… вместе.       Похоже, Квиррел далеко не единственный, кто всем сердцем ненавидит прощания. К счастью, их странствие ещё не окончено, и теперь они оба стоят и смеются под утешительными лучами солнца, не зная, что ещё сказать друг другу.

***

      Можно было бы подумать, что поиски затерянных душ и ловушки дались Квиррелу и Хорнет так же непросто, как и охота за Мелодиями, но на деле всё обернулось довольно буднично. Стоило Квиррелу наконец вникнуть во все детали задачи (и правда, пора бы уже начать слушать, о чём Хорнет говорит с другими, а не просто любоваться ею, хотя это и легче сказать, чем сделать), как всё свелось к повторному обходу Фарлума ради сбора нужных вещей.       И они их собрали. Сначала Душу прислужницы, а затем хитроумное устройство-ловушку, которую удалось раздобыть благодаря Еве, указавшей верное направление, когда они заглянули к ней в кокон. Хорошо, что Хранитель сделал пару пометок на их карте, иначе Квиррел был почти уверен, что эти бесценные реликвии им ни за что бы не найти: Фарлум порой казался столь же архаично запутанным, как и Халлоунест.       Уже на пути к Душе отшельника они сталкиваются с блошиным караваном. Мушка радостно объявляет Квиррелу и Хорнет, что у него для них потрясающие новости. Оказывается, могучая Вог провела разведку, разыскивая остальных пропавших малюток, и обнаружила в своих странствиях безопасный приют, где блошки смогут укрыться от опасностей этих коварных земель. Мушка горячо благодарит героев за помощь в поисках и отмечает на карте место, куда они теперь держат путь.       — Заходите в гости, как только выпадет минутка, — зовёт он. — Устроим настоящий пир!       Затем они забирают Душу отшельника, и теперь остаётся найти лишь Душу искателя. Квиррел разглядывает гудящие души в своих лапах и ловит себя на мысли, что всё оказалось гораздо проще, чем он ожидал, а значит, очень скоро что-то пойдёт не так.       Что и возвращает нас в настоящее.       — Уворачивайся, Квиррел!       — Я уворачиваюсь!       — Уворачивайся лучше!       В этот момент Квиррел уже начинает сомневаться, так ли уж им нужна эта Душа искателя, если ради неё приходится драться с этим… чудищем.       «Гроал Великий» — так оно себя величало, но по-настоящему великим в Гроале было разве что то, что промахнуться по нему было чертовски трудно. А вот что Квиррела совсем не радовало, так это манера твари с размаху бросаться из стороны в сторону по кишащему личинками болоту, в котором они сейчас увязли. В результате и его, и Хорнет то и дело швыряло в мутную жижу под ногами.       Но предельно ясно, что этот бой необходимо довести до конца. Там, вдалеке, за деревянными мостками, Квиррел уже видит мерцающий вихрь души, парящей над иссохшим телом. Последний фрагмент их головоломки. Он не сомневается, что заполучить его будет так же упоительно, как поставить точку в финале долгого научного труда.       Новая волна кольников выпрыгивает из воды, выплёвывая в сторону Хорнет целую тучу кислотных сгустков. И пусть её пируэты по-прежнему полны грации, большая часть её шёлка уже съедена облепившими панцирь личинками. Из-за этого её движения становятся более скованными, рваными; и всё же она кружится в воздухе, как может уклоняясь от кислоты, после чего цепляется за стену.       На земле Квиррел отражает летящие удары другого кольника и вонзает гвоздь ему в брюхо. Хриплый предсмертный стон врага тонет в яростном рёве Гроала, и у Квиррела едва остаётся время, чтобы приготовиться к выпаду очередного нападающего.       Защита за защитой, удар за ударом. Волны противников накатывают одна за другой, а в перерывах между ними Гроал продолжает утробно урчать, наблюдая за ними из глубин трясины. Возможно, этот бой дался бы им легче, знай Квиррел с Хорнет заранее, что им предстоит сразиться с целой армией личинок, но сейчас глупо тешить себя догадками.       В конце концов натиск ослабевает, даруя Квиррелу и Хорнет долгожданный просвет, когда они могут обрушить всё своё возмездие на Гроала, оставшегося без поддержки верных прихвостней. Они оба жаждут мести, и пусть Квиррел никогда не считал себя жуком вспыльчивым, эта битва измотала его настолько, что он просто хочет покончить с ней здесь и сейчас. Он вкладывает все силы своего тела в то, чтобы оборвать мерзкое существование Гроала.       Гроал испускает ещё один утробный, протяжный рёв, от которого содрогаются сами опоры его сырого логова. Это заставляет Квиррела и Хорнет отступить, хотя видно, что тварь уже на исходе сил: ещё пара ударов — и всё будет кончено.       Ведь так?       Возможно. Квиррелу хватает одного мимолётного взгляда, чтобы осознать, что сейчас произойдёт. Его глаза расширяются, когда жуткий жук начинает с судорожным хрипом втягивать в себя воздух. Земля ходит ходуном под ногами, а вдох Гроала становится всё яростнее и глубже. В отчаянном рывке Квиррел перехватывает лапу Хорнет в тот самый миг, когда она уже готова сорваться в атаку.       Её плащ вздымается от резкого движения.       — Квиррел, бой почти окончен!       Она пытается высвободить лапу, но Квиррел не отпускает — ни за что. Только не теперь, когда он видит из-за её плеча, к чему всё идёт.       — Ещё нет, — выдыхает он.       Он увлекает её за собой к стене, и они начинают карабкаться вверх, цепляясь ногами за дрожащие деревянные перекрытия. От рокочущего вдоха Гроала сам воздух вокруг них начинает дрожать.       — Отпусти меня, мы должны покончить с этим!       — Хорнет…       — Дай мне…       Грудь Гроала раздувается до предела. В это мгновение пальцы Квиррела соскальзывают, и лишь каким-то чудом ему удаётся вонзить гвоздь в стену и повиснуть на рукояти. Их с Хорнет начинает затягивать в бушующий вихрь, прямиком в пасть Гроала, а узнавать, каково это — быть заживо съеденным, у него нет ни малейшего желания, уж простите. Хорнет мёртвой хваткой вцепляется в лапу Квиррела, как истинный рыцарь, и смотрит на него снизу вверх.       И сквозь рёв беснующегося ветра Хорнет вдруг улыбается. А если Квиррел и выучил что-то о Хорнет за время их пути, так это то, что её улыбка означает одну из двух вещей.       Первое: она счастлива. Это, как правило, лучший расклад.       Второе: у неё есть план. А вот это, пожалуй, вариант куда хуже, хотя порой обстоятельства и принимают сторону её безумной отваги.       — Квиррел! — перекрикивая свист ветра, зовёт она. — Ты мне доверяешь?       — Конечно, — отвечает он без тени сомнения. — Я всегда тебе доверяю.       — Тогда отпускай!       И Квиррел…       Он отпускает.       Боги, он отпускает её, и она летит в жерло урагана, на лету разворачиваясь к Гроалу с иглой, нацеленной для сокрушительного удара. Секунды растягиваются в мучительную вечность, пока Квиррел наблюдает, как Хорнет ныряет прямиком в ловушку Гроала.       Он уже ничему не удивлялся. Что бы Хорнет ни задумала, это наверняка окажется безумно глупым, но отважным. Она вечно сначала делает, а потом думает. И хотя в последнее время она всё чаще уступает Квиррелу с его любовью к планированию, это не отменяет того факта, что «дерзкий» было главным словом для описания её боевого стиля, уступая разве что «агрессивному». «Прекрасный» тоже был сильным претендентом, но сейчас измотанные нервы Квиррела были просто не в силах переварить эту мысль.       Сердце Квиррела забилось вновь лишь тогда, когда он увидел, как Хорнет уцепилась за челюсть Гроала, чтобы нанести финальный удар прямо ему в глотку.

***

      — Ты сумасшедшая.       — Ну, это же ты меня отпустил.       — Потому что я доверяю тебе. Но это не отменяет того, что твой поступок — это… это чистое безумие! Тебя едва не сожрали целиком!       Хорнет сжимает в лапах Душу искателя. Призрачные вихри мягко подсвечивают её лицо снизу; она улыбалась — безмятежно и удовлетворённо, несмотря на кровь, всё ещё пятнавшую её плащ. И пусть она опять была с ног до головы в болотной жиже, выдержала две схватки подряд и едва не стала чужим обедом, её триумф был очевиден.       Их странствие по Фарлуму близилось к завершению.       Квиррел не знает, радоваться ему этому или нет.

***

      «Вот и всё», — думает Квиррел, пока они стоят перед величественными статуями, сжимая в лапах ловушку для душ.       Оглушительная тишина обволакивает их обоих. Но если взгляд Хорнет прикован к высящимся над ними бронзовым защитникам, то его собственный неотрывно устремлён вниз — на неё саму.       Вопреки тому, как это выглядит со стороны, Квиррел вовсе не храбрый жук. Он делает то, что нужно, стиснув зубы преодолевает невзгоды, но отвага не даётся ему легко. Всю свою жизнь он нуждался в источнике поддержки, в ком-то, кто ободрял бы его двигаться дальше и делать следующий шаг. Когда-то таким оплотом для него была Мономона, но вскоре ему пришлось учиться самому раздвигать собственные границы. Какое-то время это работало, особенно когда он пустился в странствия за пределы Халлоунеста. Покой неизведанных троп позволял ему обрести душевное умиротворение, истинный внутренний стержень, на котором можно было сосредоточиться.       В Фарлуме же этот стержень то и дело ускользал от него. И именно сейчас, когда слова робко дрожали на кончиках губ, он был нужен ему как никогда.       Ему хочется… нет, не то. Ему нужно…       Где же Мономона, когда она так необходима? Она бы точно знала, что и как сказать, соткав из изящных поэтических строк безупречное признание. Она могла бы рассмеяться и напомнить Квиррелу, что здесь нужно не многословие, а искренность — слова, идущие от самого сердца.       Каким бы ни был её совет, Квиррел не может знать наверняка. Он видит лишь, как Хорнет опускает ловушку на землю рядом с собой и достаёт иглу. Натянув шёлковую нить, она протягивает лапу к Квиррелу.       — Твой гвоздь, — просит она.       — О, эм… — мямлит он. — Да, конечно. Но разве ты не хочешь исполнить мелодию сама? Я играю не так хорошо, как ты, не хочу перепутать ноты.       Хорнет протягивает нить шёлка от рукояти к самому кончику лезвия, закрепляя её надёжным узлом. Когда она возвращает оружие, ставшее инструментом, их пальцы на мгновение соприкасаются. Квиррел готов поклясться, что ощутил проскочившую между ними искру, но если Хорнет и почувствовала это, то ничем себя не выдала.       Боги, теперь его голова играет с ним злую шутку.       — Я бы предпочла дуэт. Мне кажется, музыку лучше играть вместе.       «Слова не всегда оказываются лучшим выходом», — сказала как-то Мономона Квиррелу прохладным вечером, после того как они целый день провели за трудами в лаборатории. — «Порой нужно просто… быть».       Хорнет берет первую ноту на своей иглончели. Песня начинается неторопливо, но вскоре лапы Квиррела сами вспоминают мотив; его переборы звучат мягче и глубже, чем звонкие, чистые аккорды Хорнет.       Нет, сейчас он ничего не скажет. И дело не в нехватке смелости, просто это мгновение принадлежит Хорнет. Он не посмеет отнять его у неё, не станет мешать её финальному восхождению на вершину Фарлума, где ей предстоит сразиться за правду о своём похищении из Халлоунеста. Совсем скоро она получит ответы на все вопросы, и было бы нечестно обрушивать на неё что-то ещё прямо сейчас.       Музыка набирает силу, а Квиррел мысленно обещает себе, что пока его сердце бьётся в унисон с её, он будет благодарен за каждый миг, проведённый рядом. Он может довольствоваться тем, что просто находится рядом с ней, и ничем больше.       Но уж точно ничем меньшим.